«Они живут. У них есть шутки, голод, усталость. У меня — только это, только тяжесть и верёвки».
Один из воинов медленно подошёл ближе, остановился рядом, посмотрел на неё, не мигая, как смотрят на дикое, неизвестное существо.
— Слышь, живая? — воин наклонился ближе, его тень легла на плечо Киры. Голос у него был хриплый, грубый, от долгого пути и холода, словно всё человеческое в нём стерлось за эту дорогу.
Она не ответила. Губы потрескались, дыхание сбилось, в груди пусто.
— Эй, — не унимался он, и сапог его ткнул по грязному носку её ботинка, не сильно, но с тем тупым равнодушием, какое бывает у людей, что давно привыкли к чужой боли. — Не сдохла?
— Отстань, — лениво бросил другой из-за спины, слова его были тягучими, усталыми, будто слипшимися от сырости. — Княжич потом разберётся.
— Так я ж просто спросил, — пробормотал первый, но было слышно: оправдывается только для себя, для туманной дорожной скуки.
— Спроси у своей кобылы, — хмыкнул ещё кто-то. — Та хоть ответит.
— Молчи, дурак, — рявкнул Данило, и в его голосе прорезалась злость, усталость за день и раздражение, скопившееся к вечеру. — Хватит дразнить, и так день хреновый.
— Чего ты взъелся? — не понял первый, недовольно покосился, поёрзал в седле.
— От тебя воняет хуже, чем от кабана, вот чего, — Данило сплюнул в сторону, едкая злость хлестнула, но без настоящей силы.
— А от тебя — от старого сапога, — огрызнулся тот, и тут же кто‑то прыснул смехом, сдержанным, усталым, без радости.
— Замолчи оба, — вдруг прозвучал голос Владимира, спокойный, ровный, но от этого только страшнее. Он даже не повысил тона — и сразу всё стихло. Словно кто‑то стянул петлю: воздух сгустился, звуки потухли, остался только скрип уздечек да хриплое дыхание уставших лошадей.
— Закончили? — спросил он, чуть обернувшись, и даже туман будто попятился от этого голоса.
— Закончили, — буркнул Данило, глядя в сторону, стиснув зубы.
— Тогда едем.
— А Пётр? — спросил кто‑то сзади, голос неровный, с тревогой.
— Пусть догонит, — бросил княжич, не оборачиваясь.
— Да я почти… — начал Пётр, но его уже никто не слушал: дружина тронулась вперёд, шаг за шагом унося прочь остатки дневного света, разрывая вязкую тропу копытами и сапогами.
Кира, придавленная тяжестью, видела землю под собой — тёмную, скользкую, с разводами мутной воды, с клочьями прошлогодней жёсткой травы, жухлой, мятой, будто всё живое из неё выжали дождём и грязью. Рука свисала вниз, немела, казалась чужой, опухшей, с чёрной грязью под ногтями и запёкшейся кровью на суставе.
«Это не я. Это просто тело. Просто оболочка» — думалось ей, и мысль эта была вязкой, медленной, как сама дорога.
Где‑то сбоку послышался голос, будто пронёсся по ветру:
— Княжич, к вечеру, может, дождь пойдёт.
— Пусть идёт, — коротко бросил Владимир, не оборачиваясь.
— А если буря? — не унимался воин, голос его стал тише.
— Значит, буря, — в голосе княжича не было ни страха, ни сомнения, только холодная необходимость.
— Нам бы где спрятаться, — нерешительно добавил тот, обернувшись назад, в густеющую сырость.
— Успеем, — отрезал Владимир, словно вопрос уже был решён.
— Да ты вечно так, — буркнул тот себе под нос, стараясь, чтобы никто не услышал, но все всё поняли.
Дальше ехали молча. Только один из воинов кашлял всё громче, сипло, с надрывом, будто пытался выкашлять из себя и страх, и сырость, и утомлённую злость, скопившуюся за долгий день.
— Пей меньше, — буркнул кто-то, не глядя, только передёрнул плечом и натянул поводья, чтобы не врезаться в чужого коня.
— Да я и не пил! — обиделся кашляющий, сиплый, с красными глазами, в голосе столько усталости, что на злость сил не хватало. — Просто холодно.
— Всегда тебе холодно, — отозвался другой, ехидно скривившись. — Родился бы на юге, глядишь, не мерз бы.
— А тебе жарко? Так сними кольчугу, глянем, какой ты без неё храбрец, — огрызнулся первый, пальцами нервно теребя уздечку.
— Да пошёл ты, — коротко бросил второй, слова упали, как камни, в сырую траву.
— Тихо, — сказал Владимир, не громко, но будто разряд ударил. — Ещё одно слово — пешком пойдёте оба.
— Да понял я, понял, — кашляющий съёжился, спрятал голову, замолчал, тяжело дыша сквозь зубы.
Лес вытянулся вдоль дороги, стал плотнее, темнее — в стволах дрожали полосы света, но вокруг всё больше появлялось чёрных пятен: старые пни, гнилые ямы, болотные кочки, покрытые белым туманом. Туман поднимался выше, вился между ног лошадей, густой, цепкий, будто что‑то там, под землёй, дышало в такт их шагам и хотело взять с собой.
Кира, не сразу поняв, зачем, подняла глаза. Лес остался за спиной, темный, безучастный, а впереди, между ветками, вдруг прорезался холодный, почти белый свет. Он казался чужим — не утешением, а последним взглядом, вырванным на прощание. Там, в глубине, всё ещё стояли осины, где она когда-то собирала травы, думала, что этот лес — её, что знает его запах и законы.
«Теперь он мой враг. Даже лес», — промелькнуло в голове. Хотелось отвернуться, но не хватило сил — только закрыла глаза, и всё поплыло: ржание, смех, тяжёлый топот копыт, резкие обрывки ругательств, всё смешалось, как в тугом, мокром комке.
— Княжич, — снова позвал Данило, сиплый голос, в нём слышалась надежда, которой давно не верили. — До Киева сколько ещё?
— День пути, если без остановок, — ответил Владимир, не оборачиваясь.
— Без? Мы же не железные, — слабо возразил Данило, и голос его был усталый, почти сломанный.
— А ты попробуй, — тихо сказал Владимир, не дав слабости ни капли жизни.
— Да я бы попробовал, кабы не ты, — усмехнулся Данило, но в усмешке не было злости — только привычка к спору, к этому хмурому пути.
— Вот и молчи, — бросил княжич.
— Слушаюсь, княжич, — сказал тот, и теперь в голосе скользнуло что-то почти человеческое, усталое, но живое.
Ехали дальше. Ветер выскочил из-за кустов, срезал верхушки прошлогодних трав, принёс с собой острый, сухой запах гари — где-то впереди, быть может, за поворотом, горел костёр. Может, сторожевой пост, а может, чужой дым — никто не знал, да и спрашивать не хотелось. Всё, что было нужно, — просто ехать дальше, чтобы закончился этот день, тянущийся между болотом, страхом и пустым светом чужого утра.
— Видишь, дым, — негромко сказал кто-то, и все головы будто сами повернулись туда, где над мохнатой стеной леса клубился сизый, неспокойный столб.
— Свои? — спросил второй, на миг задержав дыхание, в голосе мелькнуло тревожное.
— Не знаю, — ответил первый, чуть помедлив, и от этой неопределённости по рядам пробежала невидимая дрожь.
— Лучше б чужие, — фыркнул третий. — Хоть бы драка, а то тянемся, как бабки на ярмарку, все кости переломали, а толку ни на грош.
— Драка, ага, — буркнул Данило, криво усмехаясь. — Чтобы головы послетали, а ты потом первый побежал к костру греться.
— Лучше греться у костра, чем в грязи валяться, — не отступал тот, и спор стал привычной частью дороги, единственным, что разбавляло вязкое молчание.
— Замолчи, — спокойно, но так, что сразу всё стихло, сказал Владимир. В его голосе было что-то, чего нельзя было не услышать: жесткая черта, которой нельзя было переступить.
После этих слов дорога будто оглохла. Кира слушала все голоса, как сквозь плотный, вязкий слой воздуха, который отделял её от остального мира. Мысли плыли где-то отдельно, как под водой — и вся сцена, вся эта дорога, лес, воины, лошади, казалась ей сверху, будто смотрела на всё глазами чужого существа. Она видела, как ряды лошадей тянутся по колее, как её собственное тело болтается поперёк седла, безвольно, как лицо распухло, и веки уже не закрываются до конца от усталости и боли. Всё происходящее стало сценой, в которой она больше не участвует, только наблюдает.
«Вот он, Киев. Я знаю, каким он будет. Я знаю, что они сделают, кого убьют, кого предадут. Я знаю их имена. Но я не могу сказать им ни одного слова. Моё знание — приговор. Я — просто факт, который ещё не случился».
