— С охоты? — шепнул кто‑то рядом, будто боялся, что слово разбудит опасность.
— Ага. С трофеями, — усмехнулся другой, держа в руках топор.
— Какими? — спросил парнишка, вытянув шею.
— С ней, вот, например, — и в этих словах было столько холодного, что стало ясно — спорить не о чем.
Кира подняла голову, тяжело, как будто вытаскивала её из ледяной воды. Ворота в глубине двора вели к деревянной лестнице, скользкой, с чёрными пятнами, под навесом тесно стояли трое. В центре — он.
Владимир опёрся на перила, рука сжала перчатку так крепко, что кожа побелела на костяшках. Лицо усталое, под глазами тени, в уголках рта сдержанная злость, но в глазах — не усталость даже, а жёсткая, выжженная внимательность, как у зверя, что всю ночь бежал и теперь не отпустит ни одной детали.
— Привели, — сказал старший, остановившись у подножия лестницы, где каждый ступень скрипел по‑старому, будто всё здесь знало цену чужих следов. — Как велено.
Владимир спустился на одну ступень, не спеша, рука всё так же сжимала перчатку. Тень от навеса легла ему на лицо, но глаза были видны — тяжёлые, уставшие, но твёрдые.
— Живая? — спросил он, не повышая голоса.
— Да, — коротко отозвался старший.
— Говорит?
— Да не замолкает, княжич, — ухмыльнулся тот. — Всё “не ведьма” да “врач”.
Владимир посмотрел на неё. Долго, внимательно — так, как смотрят на что-то, чего не ждёшь увидеть. В его взгляде не было жалости, только усталый, жёсткий интерес.
— Сними верёвки, — сказал он, будто отдавал приказ себе.
— А если… — начал стражник, неуверенно косясь на неё.
— Снимай, — перебил Владимир, и в его голосе было столько холода, что возразить стало невозможно.
Стражник подошёл ближе, вытащил нож. Лезвие быстро, почти бесшумно, рассекло пропитанные кровью волокна. Кира вздрогнула, когда верёвка впилась в кожу последний раз, и кровь сразу же хлынула к онемевшим пальцам.
— Подойди, — сказал Владимир, не сводя с неё глаз.
Она не двинулась, только оперлась на стену, дыхание тяжёлое, скользкое, будто в лёгких копился тот же дым, что и в городе.
— Я сказал — подойди, — повторил он, тихо, но так, что воздух вокруг сжался.
— Ноги... — прошептала она, не в силах поднять голос. — Не держат.
Он кивнул кому-то за спиной. Молодой дружинник вышел вперёд, шагнул резко, грубо подхватил её под локоть, и его рука была твёрдая, холодная, как камень.
— Осторожней, — сказал Владимир, не глядя на того, кто держал её. — Она не конь.
— А на болоте-то бегала как жеребёнок, — пробурчал тот, всё ещё не отпуская.
— Сказал же, — холодно повторил Владимир, чуть медленнее, — осторожней.
Кира подняла голову, смотря на него снизу вверх — сквозь боль, усталость и весь этот тяжёлый воздух Киева, где каждый взгляд был приговором, и каждое движение — ценой.
— Зачем я тебе? — голос Киры прозвучал хрипло, едва слышно, и в нём не было ни страха, ни просьбы, только усталое желание знать.
— А вот это я сам хочу узнать, — сказал Владимир спокойно, не отводя взгляда. — Сначала думал, ты шпионка. Потом — что безумная. А теперь… не знаю.
— Я просто собирала травы, — прошептала она, с трудом подбирая слова, будто они были острыми, резали изнутри.
— На болоте, одна? — удивился он, в голосе мелькнула насмешка, но не злая, а будто ему самому хотелось поверить.
— Там растёт калган, — сказала Кира. Губы пересохли, голос дрожал, но она не отводила взгляда.
— У нас в Киеве тоже травы растут, — заметил Владимир, и теперь голос его был не насмешливым, а тяжёлым, как свинец. — Только тех, кто без спросу собирает, — в яму кидают.
— Можешь и меня кинуть, — спокойно ответила она.
— Не спеши, — Владимир склонил голову, в голосе появилось что-то упрямое, мрачное. — Сначала я узнаю, кто ты.
Он шагнул ближе, и от него потянуло запахом мёда, дымом, будто тянулся за ним весь Киев со своими банями, очагами и железом.
— Говоришь, врач? — спросил он, глядя внимательно.
— Да, — выдохнула Кира.
— А меня вылечишь? — уголки губ его едва заметно дёрнулись.
— От чего? — спросила она, уже не надеясь ни на что.
Он усмехнулся, тихо, без радости.
— От скуки.
Она промолчала. В этот миг всё внутри сжалось, и даже боль ушла куда-то на край, осталась только пустота.
— Молчишь? Уже лучше, — сказал он. — Значит, не безумная.
— Я не игрушка, — ответила она, едва слышно, чтобы слышал только он.
— Посмотрим, — бросил Владимир, и в голосе его скользнула усталость, почти равнодушие. Он отвернулся. — Отведите её в хлев, пусть умоется. Потом ко мне.
— В хлев? — переспросил страж, будто не поверил.
— А что, в гриднице место ей готовишь? — резко, почти зло бросил Владимир. — В хлев. И чтоб не трогали.
Он повернулся, не взглянув больше ни на кого, и начал подниматься обратно по ступеням, скрипя досками. За спиной остался только тяжёлый воздух и чужие взгляды.
Кира стояла, опустив голову, чувствуя, как тело её тяжелеет, слух возвращается рывками: стук молотов, крики, звон железа, запах дегтя, влажная сырость — всё смешалось в единую, плотную пелену.
«Клетка, — подумала она, ощущая под кожей тяжесть. — Только теперь стены деревянные».
Страж дёрнул её за руку, потащил дальше, в густую темноту двора, где всё растворялось — и грязь, и боль, и город, и сама она.
— Пошла. Сказано — в хлев, — грубо рявкнул страж, не ослабляя хватки.
— Могу сама идти, — тихо, едва слышно, сказала Кира, не глядя ему в глаза.
— Можешь, — хмыкнул он, но руку не отпустил, будто был уверен: стоит ослабить — исчезнет, растворится в сырости этого двора. — Только без фокусов.
Хлев оказался за гридницей — низкая, полутёмная постройка с покосившейся крышей. В углу, в сизом пару, стояла корова, тяжело жуя сено; пахло молоком, навозом, тёплым, чуть сладким паром. На полках — разбросанная солома, в углах чёрные пятна от копыт, где-то в щелях шуршали мыши. Воду ей дали в деревянном ведре, скользком от времени.
— Быстрей давай, — подгонял второй страж, озираясь. — Княжич ждать не любит.
Кира умылась, осторожно натёрла запястья, пытаясь стереть хотя бы часть боли, сняла с лица грязь и кровь, смывала остатки дороги и страха. Вода в ведре сразу потемнела, стала мутной, коричневой.
— Всё, — сказала она, вытирая лицо рукавом. — Готова.
— Готова, — передразнил один, ухмыляясь криво. — К свадьбе, что ли?
— Замолчи, — бросил другой, зло, и подталкивая, вывел её обратно.
Снова повели к терему, по скользким доскам, сквозь гул двора. Внутри гридницы пахло горячим мёдом и горелым воском, по стенам метались тени от пляшущих лучин. На широкой лавке, укрытой ковром с потёртыми узорами, сидел Святослав — неподвижно, как скала, руки на коленях.
Он не поднялся, не кивнул, только перевёл взгляд — тяжёлый, внимательный, тёмный, в нём не было ни злости, ни усталости, только равнодушная настороженность.
— Это она? — спросил, не глядя на стража.
— Она, княже, — подтвердил тот.
— Веди ближе.
Кира шагнула вперёд. Половицы под ногой гулко скрипнули, будто жаловались на чужой вес.
— Гляди-ка, — негромко произнёс Святослав, обращаясь в сторону. — Малуша, смотри. Лицо не деревенское.
Из‑за занавеса вышла Малуша — связка ключей на поясе звякнула, голос её не прозвучал, только тень легла на лицо. Она подошла вплотную, остановилась, внимательно посмотрела, потом крепко, не спеша, взяла Кирy за подбородок — рука твёрдая, как у человека, привыкшего не жалеть ни себя, ни других.
— Грязь… — проговорила Малуша, вглядываясь пристально, будто старалась увидеть под слоем дорожной чёрноты нечто большее. — Но под грязью — кожа тонкая. Руки не совсем рабьи. Что делала?
— Лекарства, — выдохнула Кира, чувствуя, как холод скользит вдоль позвоночника, а в груди пусто.
— Что? — переспросила Малуша, на миг сжав пальцы сильнее.
— Травы. Отвар, мази, — выдохнула Кира, в голосе хрип, будто от старого дыма.
