— Значит, знахарка, — сказала Малуша, отпустив её подбородок. Повернулась к князю, и в глазах мелькнуло что-то двусмысленное. — От таких и польза, и беда, княже.
Святослав кивнул, не сразу, как человек, привыкший считать каждое слово и не спешить с выводами.
— Откуда? — спросил он негромко.
— Из леса, княже, — ответил один из стражей. — У болота взяли. Владимир сам приказал.
— Сам? — Святослав взглянул на сына, медленно, тяжело, будто взвешивал не только слова, но и поступки.
— Сам, — отозвался Владимир, стоявший у стены, скрестив руки на груди. Лицо его было закрытое, но в голосе не дрогнуло ни звука. — Она не простая. Говорит как наши, но иначе. Знает травы. И не боится.
— Не боится, — повторил Святослав, медленно, с недобрым акцентом. — Это плохо. Люди должны бояться. Тогда слушаются.
Малуша усмехнулась, уголком губ, почти беззвучно.
— Или у неё разум тронулся, — добавила она, взглянув на Кирy с испытующей насмешкой. — У многих, кто в лесах живёт, сходит. С духами разговаривают.
Кира не выдержала:
— Не с духами, — сорвалось с её губ, коротко, резко. — С землёй.
Святослав приподнял бровь, в глазах его на миг вспыхнул интерес.
— С землёй?
— Я лечу, — тихо сказала Кира. — Болота знают, где жизнь, где смерть. Я чувствую это.
Святослав посмотрел на неё чуть дольше, чем следовало. В голосе не было ни насмешки, ни жалости, только хмурое недоверие.
— Говорит складно, — произнёс он, медленно, как будто прислушивался к каждому слову. — Но что толку от слов?
Он встал, шагнул ближе. От него пахло железом, конским потом, кожей и дымом, густо, так, что воздух стал тяжелее. Тень от него легла на Киру, как от стены.
— На кого работаешь? — голос Святослава прозвучал глухо, будто катился по полу, цепляясь за каждую тень в комнате.
— Ни на кого, — ответила Кира, и в голосе её не дрогнула ни одна нота.
— Не врёшь? — он смотрел внимательно, взгляд не отпускал.
— Нет, — выдохнула она.
— Врёшь, — сказал он спокойно, и тишина зазвенела. — Все врут, когда им страшно.
— А мне не страшно, — тихо сказала Кира.
— Тогда ты дура, — коротко бросил Святослав, с лёгкой тенью усмешки. Повернулся к Малуше: — Что скажешь?
— Оставить при людях нельзя, — ответила Малуша, не поднимая глаз. — Разговорная, умная. Такую лучше держать на виду.
— Значит, при тебе? — вскинул бровь Святослав.
— Нет, — медленно покачала головой Малуша. — При княжиче. Пусть сам разбирается.
— Опять баловать мальца хочешь? — нахмурился Святослав, хриплый голос стал жёстче. — Ему бы меч держать, а не баб.
— Учи, княже, делай, что хочешь, — ответила Малуша, тихо, но с таким упрямством, что в воздухе будто кольнуло. — Только гляди, чтоб жив остался. У этой в глазах — не просто страх. Ум там, холодный. Такого не купишь.
Святослав замолчал. В уголках рта дрогнула складка, то ли злость, то ли задумчивость. Потом коротко кивнул.
— Ладно. Сыну — пусть будет. Но чтоб слова мои помнил: бабы — беда. Даже такие.
Он сел обратно на лавку, медленно налил мёд в чарку, не глядя ни на кого, будто всё уже было решено.
— Всё, — бросил он, жестом отмахиваясь. — Забирай.
Владимир подошёл ближе, кивнул Кире — не как господин, а как тот, кто принял на себя долг.
— Пойдём, — сказал он негромко.
— Куда? — спросила Кира, голос едва слышен.
— Ко мне, — отрезал Владимир. — Теперь ты моя.
— Не твоя, — выдохнула она, подняв глаза, в которых стояла усталость, злость и что-то чужое.
Он прищурился, уголок губ едва заметно дёрнулся, будто смех застрял где-то внутри.
— Не спорь. Здесь не спорят. Здесь делают, что сказано.
Малуша тихо вздохнула, не отрывая взгляда от Киры, в её глазах отражался и страх, и предупреждение, и почти жалость.
— Слушай, девка, — сказала Малуша, и голос у неё стал вдруг старым, тяжёлым, как скрип половиц в пустом доме. — Если хочешь жить — не перечь. Хочешь умереть — перечь.
Кира взглянула ей в лицо, потом перевела взгляд на Святослава. В этом взгляде было всё — и усталость, и жёсткость, и какая-то тихая, отчаянная решимость.
— Я не вещь, — сказала она тихо, слова застряли в горле, еле выбрались наружу.
— Здесь все вещи, — ответил Святослав, не глядя ни на одну из них, только покачал чарку в руке. — Просто у одних цена выше.
Малуша медленно отвернулась, связка ключей глухо звякнула о пояс. Владимир шагнул ближе, молча, твёрдо взял Киру за локоть — его пальцы были холодные, цепкие, будто хотел напомнить: решено, выхода нет.
Он вывел её из гридницы, не оглядываясь, мимо лавок, через густой полумрак, где лучины плясали на стенах. Дверь за ними закрылась — и за спиной ещё долго гремели ключи, звенели кубки, доносился тяжёлый смех и звон голосов, а впереди уже не было ни свободы, ни дороги, только сырая ночь и гулкий холод большого дома.
Дверь захлопнули резко — как крышку сундука, в один удар, чтобы и не сомневалась: выход теперь только один, когда позовут. Глухой стук дерева отозвался в ушах, всё сразу потемнело. Только под порогом тонкая полоска света, где время от времени мелькали сапоги стражника. Он ходил туда-сюда, скрипел каблуком по доске, и этот скрип был хуже любого крика — короткий, злой, будто кто-то каждый раз напоминал, что путь наружу перекрыт.
Кира стояла, не решаясь сделать шаг, пока не почувствовала, что колени дрожат сами по себе, от холода и усталости.
— Эй, — позвал страж, даже не заглядывая внутрь, лениво. — Устроилась?
Она не ответила, только замерла, стараясь не шевелиться.
— Спрашиваю — слышишь? — повторил он, чуть громче.
— Слышу, — выдохнула Кира, язык прилип к нёбу.
— Ну и ладно. Сиди тихо. Без глупостей, — сказал он, как будто ставил невидимую решётку.
— А если… — голос у неё дрогнул. — Если мне нужно… воды?
— Завтра принесут, — неохотно буркнул он. — Терпи.
— А… туалет? — спросила она, но вопрос прозвучал неловко, как у ребёнка.
Он коротко хохотнул, в смехе его была открытая насмешка:
— Ну ты и чудная. Тут все так живут. Выдумала тоже.
— Я не… я не раба, — прошептала Кира, голос пропал на последнем слове.
— А кто? Княжья вещь — значит, раба, — сказал он, спокойно, без злобы, будто объяснял простую истину. — Сиди, пока не позовут.
Он отошёл. Шаги постепенно затихли в коридоре, исчезли совсем.
Кира медленно опустилась на лавку, и солома зашуршала под ней, запах плесени, старого пота и гнилой тряпицы вцепился в горло. Нащупала в темноте берестяной короб — в нём что-то шуршало, в углу торчали зерна, грязный комок ткани.
Сверху, сквозь потолок, донёсся глухой гул — тяжёлые шаги, размеренные, за ними — ещё одни, легче, почти невесомо. Потом раздался голос — мужской, знакомый, будто всплыл из той жизни, которая теперь казалась бесконечно далёкой.
— Я сказал — не трогать, — голос Владимира прозвучал за дверью глухо, безразлично, но с той жёсткой уверенностью, от которой у всех внутри всё съёживается.
— Да кто трогает, княжич, — ответил кто-то вполголоса, торопливо, будто оправдываясь. — Мы ж сторожим.
— Сторожите — молча, — отрезал Владимир.
Потом — короткая пауза, тяжёлый звук захлопывающейся двери. Всё стихло, в воздухе осталась только эта вязкая тишина, похожая на сырую вату, где даже собственное дыхание кажется чужим.
Кира зажала уши ладонями, чтобы хоть на миг оградиться от этой давящей темноты, но всё внутри всё равно дрожало. Хотелось пить, хотелось что-нибудь сказать, просто услышать рядом живого человека, чей голос не был бы командой или угрозой.
За стеной послышалось лёгкое шуршание, ровное, убаюкивающее, как дыхание спящего животного. Кто-то тихо прял — веретено скрипело, нить жужжала, уходя в темноту.
— Эй, — прошептала Кира, глухо, почти на выдохе. — Эй, кто там?
Ответа не было. Только то же, неумолимое жужжание нити — тонкое, ритмичное, будто время моталось на чужую катушку.
