— Пожалуйста, — сказала она чуть громче. — Слышишь?
— Слышу, — наконец прозвучал женский голос, хриплый, усталый, будто прошёл через много зим. — Чего тебе?
— Я… просто… — Кира сбилась, не нашла слов. — Я не понимаю, где я.
— В тереме, — ответили ей просто, даже не удивляясь.
— Я знаю… но… почему здесь?
— Потому что не там, — коротко бросила женщина.
— Что?
— Не на дворе, не на костре, — объяснила та, будто отрубая каждое слово. — Значит, жива.
— А ты… ты рабыня?
— А кто ж ещё? — после короткой паузы. В голосе не было ни злости, ни жалости, только усталость и некая неизбывная данность. — Все мы тут.
— Ты давно здесь?
— С детства, — ответила она, и эти два слова прозвучали тяжелее всей ночи.
— И не уходила?
— Куда? — усмехнулась женщина глухо, почти как собака скалится, когда знает, что цепь не отпустит. — Тут стены да лес. Уйдёшь — волки сожрут. Не уйдёшь — люди. Разница невелика.
Кира молчала. В этой тишине между ними разросся холод, густой, как ночной воздух, в котором чужая жизнь слышится только через жужжание веретена.
— А ты кто такая? — спросила женщина за стеной. Голос её стал чуть мягче, но в нём всё равно звенело недоверие. — Слышно, не из наших. Говоришь странно.
— Я… не знаю, — ответила Кира. Горло пересохло, каждое слово давалось с трудом. — Просто оказалась здесь.
— Никто просто не оказывается, — сказала та после короткой паузы, в которой веретено продолжало жужжать. — Или тебя продали, или наказали.
— Никто не продавал, — тихо сказала Кира.
— Тогда наказали, — уверенно произнесла женщина. — Все думают, что у княжича мягкое сердце. А оно у него каменное.
— Он… — Кира сглотнула, будто слова могли застрять где-то в груди. — Он меня не бил.
— Пока, — отозвалась женщина, и веретено снова зашуршало, плавно, убаюкивающе, будто сама жизнь там, за стеной, текла по своей старой привычке — прясть и ждать.
Сверху вдруг послышались шаги. Медленные, тяжёлые, словно кто-то нарочно давил каждой ступнёй, проверяя, услышат ли его. Половицы застонали под сапогом. Кира вжалась в стену, прижала руки к груди.
— Спишь? — голос Владимира, глухой, но отчётливый, пробился сквозь доски.
Она не ответила.
— Слышу, что не спишь, — сказал он, тише, но ближе.
— Что вам нужно? — спросила Кира, и голос прозвучал почти спокойно.
— Посмотреть, — коротко ответил он.
— На что?
— На то, что моё.
— Я не вещь, — сказала она, едва дыша.
— Все так говорят, — усмехнулся он, — потом привыкают.
— Я не привыкну.
Он тихо засмеялся — коротко, без радости.
— Посмотрим.
Мгновение тишины. Потом глухой удар — кулак опустился в стену прямо над её головой, доски дрогнули, посыпалась пыль.
— Не бойся, — сказал он, не громко, почти устало. — Если не дерёшься — жить будешь.
— Я не боюсь, — прошептала она.
— Значит, врёшь, — ответил он, и шаги снова пошли — прочь, всё дальше, глухо, размеренно.
Кира долго сидела, не двигаясь. Деревянная лавка холодила тело, воздух был густой, влажный, пах прелой соломой. Под пальцами — что-то тонкое. Она нащупала в кармане стебель сухой травы, зверобой, сжала его между пальцами.
«Хоть что-то моё, — подумала она, чувствуя, как в груди чуть дрогнула тёплая искра. — Одно осталось».
Снаружи за стеной завыл ветер, в щели тянуло снегом — мелким, колючим. А сверху, где-то прямо над ней, снова прошёл кто-то — медленно, тяжело, как будто проверяя, жива ли она ещё.
Глава 17. Игла против кровопускания
Сквозь мутное, зыбкое окно горницы пробивался только слабый отсвет свечи, и он дрожал на стенах, словно живой. Потолок был низкий, пепельно-серый от копоти, и в тёмных углах копился густой мрак. На лавках — сброшенные кольчуги, сваленное оружие, закопчённые кружки, полураскрытые мешки. Всё пространство словно пропиталось тревогой и болью, всё было напряжено, как перед выстрелом или вспышкой ярости.
Запах пота, тяжёлого, мужского, перемешивался с железом — острым, мокрым, только что вытертым тряпкой, и с кровью, засохшей пятнами на полу. Было жарко, сыро, будто стены не дышали. Грубые ткани — плащи, накидки, конские попоны — висели на крюках, истончая запах сырости и дороги.
Кира застыла у двери, плечи напряжены, подбородок чуть поднят — не для дерзости, а чтобы не показывать слабость. Внутри у неё всё дрожало, то ли от страха, то ли от той нервной, истончённой силы, которая появляется, когда уже всё решено не тобой. Она слышала, как кто-то кашлянул в дальнем углу, как поскрипывает половица под чужой ногой, как отливает за окошком дождь, — и в этом гуле, густом, как простуженное дыхание, всё становилось частью единого ритма, в котором она оказалась случайно, но теперь уже не могла уйти.
— Давай уже, — буркнул страж позади, толкнув её в локоть, от резкого движения стало больно. — Княжич велел.
Она шагнула, чувствуя, как в носу сразу зачесался этот острый, густой запах, как жарко от чада, от крови, что ещё не высохла. На лавке, чуть в стороне, сидел Владимир — спина сгорблена, губы сжаты, в глазах злость. Левая рука неестественно вывернута, на колене перевязана грязной тряпкой, под которой проступила тёмная, сочащаяся кровь; пальцы опухли, кожа посерела.
Рядом на корточках, склонившись, шептал что-то Грек — волосы слиплись, руки тонкие, быстрые, бледные, — он водил ими над раной, нашёптывал непонятные слова.
— Что ты там бормочешь, а? — раздражённо бросил один из дружинников, вытирая губы грязным рукавом. — Опять духи своих зовёшь?
— Молчи, варвар, — сипло огрызнулся Грек. — Молчи, когда творится врачевание.
— Врачевание, — хмыкнул другой, — он кровь льёт, а ты бумажки листаешь.
Грек поднял глаза, и белки у него были налиты красным, будто давно не спал.
— Я ищу дурную кровь, — пробормотал он. — Надо дать ей выйти.
— Куда выйти? — скривился Владимир. — У меня вся рука гниёт, а он всё выходит ищет.
Грек опустил голову, забормотал, срываясь:
— Господин... тело горячо, я жгу и читаю молитву. Если кровь дурная, она уйдёт...
— Не уйдёт, — спокойно, чётко сказала Кира, не повышая голоса, но так, что сразу все обернулись.
— Что? — рявкнул дружинник, нахмурившись.
— Заноза осталась, — произнесла она, и воздух будто стал чище, холоднее. — Пока она там — хоть весь изжаришь, не поможет.
Владимир прищурился, вглядываясь в неё, будто впервые увидел. В его глазах вспыхнула искра — недоверие, злость и вдруг интерес, опасный, как нож на ладони.
— Ты откуда знаешь? — Владимир не сводил с неё взгляда, в голосе появилась сухая, едкая настороженность.
— Я вижу, где покраснение, где пульсирует, — тихо объяснила Кира, вглядываясь в его руку, как в карту, по которой можно идти к спасению или гибели. — Там глубоко, под кожей. Надо вытащить.
Грек перекрестился, пятясь назад, словно увидел перед собой нечистую силу.
— Нет, — замотал он головой. — Нельзя. Откроется кровь — не остановишь.
— Уже течёт, — спокойно ответила Кира, шагнув ближе. — Видишь, темнеет? Это гной под кожей.
Дружинник подошёл, смерил взглядом грека, фыркнул презрительно:
— Так режь, чего ждёшь, старый.
— Нет! — выкрикнул Грек, сжимая чашу, будто щит. — Надо сжечь благовоние, прочесть…
— Отойди, — сказал Владимир, морщась от боли, губы побелели.
— Но княжич…
— Отойди, я сказал, — голос стал совсем жёстким, и Грек медленно, почти спотыкаясь, отступил, дрожа, как больной пёс, держал ланцет на вытянутой руке.
— Дай сюда, — Кира подошла, протянула ладонь за инструментом.
— Ты?! — Грек захлебнулся, у него в глазах мелькнул ужас. — Женщина? Нет, нет, это грех!
— Он умрёт, — глухо сказала Кира. — Если не достану сейчас — гной пойдёт в плечо, потом в сердце.
Малуша, стоявшая у стены, всё это время не проронила ни слова, теперь холодно произнесла:
— Пусть попробует. Грек уже час режет воздух.
