— Ты не понимаешь… — попытался возразить Грек, но дружинник не стал слушать — вырвал ланцет, сунул Кире в ладонь, грубо, не раздумывая:
— На, ведьма, покажи, что умеешь.
Кира сжала рукоятку ланцета, металл был липким, холодным, чуть тёплым от чужих рук. Воздух будто остановился, все замерли, всматриваясь — кто с подозрением, кто с надеждой, кто с тайной злобой.
— Нужна горячая вода. И чистая тряпка, — твёрдо сказала Кира, не глядя по сторонам.
— Тряпка? — хохотнул дружинник, пересмешник, глядя на других. — У нас мечи моют песком, а ты воду ищешь.
— Принесите, — резко перебил Владимир, и в голосе его было столько холода, что спорить не захотелось никому.
Наступила пауза, тяжёлая, сгорбленная — только потом кто-то нехотя вышел, послышались тяжёлые шаги.
Грек стоял, бормоча молитву себе под нос, дрожа мелкой дрожью.
— Замолчи, — бросила Кира, не оборачиваясь. — Мешаешь.
Он побледнел, язык словно прилип к нёбу, и молитва оборвалась.
Когда принесли кувшин с водой и кусок ткани, Кира подставила ланцет под огонь свечи. Металл зашипел, потемнел.
— Ты что делаешь? — ахнул грек, глаза выпучил, будто увидел чудо.
— Грею, — коротко ответила она, глядя только на железо. — Чтобы не занести грязь.
Он перекрестился, губы беззвучно шевелились, будто сам уже говорил за упокой.
Кира присела перед Владимиром, близко, так, что чувствовала жар его тела, запах пота и крови.
— Держи руку, — тихо сказала она, готовясь.
— Держу, — прохрипел он, стиснув зубы, пальцы побелели.
Она осторожно поддела кожу ланцетом, стараясь не думать — ни о себе, ни о них, ни о том, что будет дальше. Металл вошёл в воспалённое место, плотно, туго, и тут же из раны хлынула мутная, густая кровь, смешанная с гноем. Владимир выругался сквозь зубы, лицо его побелело, но не шелохнулся. Сбоку дружинник замолчал, только шумно втянул воздух, а Малуша внимательно следила за каждым движением, не моргая.
— Всё, — сказала Кира, обтирая ладонь о тряпку. — Тихо. Не дёргайся.
— Глубже, — прохрипел Владимир, стиснув зубы, пытаясь не смотреть на рану.
— Хватит. Заноза вышла, — твёрдо ответила она.
Она вытянула из раны тёмный, кривой кусочек дерева, положила его на край глиняной чаши. Кровь стекала по пальцам, но остановилась, пульс стихал.
Грек побледнел, лицо вытянулось, он торопливо перекрестился:
— Неверно! Так нельзя! Надо запечатать молитвой! Без молитвы — только беда…
— Зашью, — ровно сказала Кира, не поднимая глаз. — Потом смажу мёдом. Он тянет воспаление.
— Мёдом? — дружинник заржал, не сдержавшись. — Сладость от боли?
— От гнили, — сухо бросила Кира, и голос её был будто камень по льду.
Малуша подошла ближе, склонилась над Владимиром, глядя на руку.
— Пульс меньше, — сказала тихо, не для других, для себя. — Работает.
Владимир поднял глаза, встретился взглядом с Кирой. В этом взгляде было что-то настороженное, тяжёлое — долгий, пристальный интерес.
— Кто тебя учил? — спросил он, не отводя взгляда.
— Никто из ваших, — ответила Кира, не моргнув.
— Из наших и не смог бы, — буркнул он, уголки губ дёрнулись, но не в усмешке.
Долго смотрел на неё, будто пытался понять — кто перед ним, человек или что-то другое, то ли враг, то ли спасение.
Потом резко повернулся к греку:
— Уйди.
— Господин… — попытался возразить тот.
— Уйди, — повторил Владимир, и голос его был такой, что не ослушаться стало невозможно. — Вон.
Грек, прижимая к груди чашу, пятясь, отошёл к двери, шепча молитву — о богохульстве, о проклятии, об их общей беде. Но никто не слушал.
— Всё, — сказала Кира, вытирая руки о тряпицу, пальцы дрожали от усталости и напряжения. — Гной больше не идёт.
— Покажи, — коротко приказал Владимир.
Она аккуратно отступила, стараясь не касаться его ног, — хотела, чтобы между ними оставалась хоть какая‑то дистанция. Он поднял руку, внимательно разглядел перевязку: ровно, туго, прямо по суставу. Осторожно шевельнул пальцами, лицо чуть дёрнулось, будто проверял чужую работу.
— Не болит? — спросила она, тихо, не глядя в глаза.
— Терпимо, — ответил он, в голосе больше силы, чем минуту назад.
Грек стоял чуть в стороне, губы тонкие, стиснуты, по вискам вздулись синие жилы.
— Это не врачевание, — прохрипел он, с трудом сдерживая себя. — Это бесовское вмешательство.
— Главное, что жив, — бросил один из дружинников, скосив взгляд на Владимира. — И рука цела.
— Жив… пока, — огрызнулся грек. — Но дух зла не спит. Всё это выйдет боком, увидите…
— Замолчи, — спокойно сказал Владимир, не повышая голоса. — Сказано: пусть лечит — значит, лечит.
Грек сжал свиток так, что побелели костяшки пальцев. Лицо стало серым, губы сжались в нитку.
— Твоему роду не к добру, — выдохнул он. — Женщина с нечистой рукой — знак беды.
— А ты у нас что, знак счастья? — фыркнул дружинник, не скрывая злости. — Неделю лечил — толку не было.
— Я служу по науке, — вдруг повысил голос грек, захрипел. — По науке святой и древней!
— Древней, да тухлой, — пробормотал второй дружинник.
Малуша, не мигая, шагнула ближе, уставилась на грека холодно, жёстко.
— Замолчи, лекарь, — отрезала она. — Тут решает княжич, а не твои бумажки.
Он резко обернулся к ней, глаза налились злостью:
— Ты не знаешь, что творишь. Сеешь зло. Женщина не может лечить кровь. Это против небесного закона.
Кира молчала, стояла чуть в стороне, чувствуя, как усталость пробирает до костей. Владимир всё ещё смотрел на неё, будто что-то решал внутри себя — долго, пристально, так, словно впервые видел перед собой человека, а не пленницу.
— Повернись, — сказал Владимир тихо, чуть приглушённо, будто что‑то пробовал в этом тоне.
Кира не сразу поняла, что он требует, замерла, глядя на него.
— Что? — переспросила, осторожно.
— Я сказал — повернись, — повторил он, всё так же без резких движений, но с той силой, что не оставляла выбора.
Она медленно повернулась боком, чувствуя, как взгляд его скользит по плечу, шее, руке — не как по женщине, а как по инструменту, по новой вещи, которую только что попробовали на прочность.
Он смотрел долго, в комнате будто исчез воздух. Ни слова, ни вздоха, только глаза — светлые, уставшие, впитывающие каждую деталь, будто в них была спрятана какая‑то особая память.
— Всё, — сказал наконец, хрипло, отступая. — Можешь идти.
Она кивнула, но не сделала ни шага — стояла, вжимая ладони в тряпку.
— А если… если воспалится снова? — спросила, стараясь говорить ровно.
— Придёшь, — коротко ответил он. — Без зова.
— Поняла, — сказала она, почти шёпотом.
Вдруг грек с шумом бросил свиток на пол, тот мгновенно затлел, рассыпался пеплом по доскам — огонь взялся от свечи, но никто не помешал.
— Пусть её бесы задушат! — выкрикнул он, голос срывался, полон злобы и бессилия.
Дружинники захохотали, кто‑то даже хлопнул ладонью по столу:
— Гляди, лекарь, — сказал один, ухмыляясь, — твой свиток‑то и сгорел, не её.
Грек уставился на Киру. В его взгляде было что‑то липкое, тёмное, будто всю жизнь он копил этот страх — и теперь наконец нашёл ему имя.
— Сгниёшь, — прошипел грек, голос стал тонким, ядовитым, будто яд сочился сквозь зубы. — Здесь не место тебе.
Кира сжала руки за спиной, чувствуя, как ногти врезаются в кожу.
— Я делала, что нужно, — тихо ответила она, не глядя ему в глаза.
— Не тебе решать, что нужно, — бросил он, уже почти оборачиваясь к выходу. — Всё решено до тебя, и после тоже.
Малуша вдруг шагнула ближе, и голос у неё стал острым, как железо:
— Всё, довольно. Княжичу покой нужен.
— Да чтоб ему… — начал грек, но осёкся, встретившись взглядом с Владимиром.
Владимир поднял глаза — коротко, сдержанно, но так, что воздух сразу потяжелел.
— Ещё слово — и выметешься, — сказал он тихо, почти беззвучно.
