Кира не успела даже сделать шаг назад — он резко схватил её за запястье. Боль вспыхнула мгновенно, острая, как будто под кожу загнали острый гвоздь. Пальцы Владимира сжали руку так крепко, что все кости и жилы будто слились в одну точку, где теперь бился страх и злость.
— Ты кто такая, — тихо произнёс Владимир, склонившись ниже, чтобы не упустить ни одной тени в её лице, — чтобы в глаза мне смотреть?
Она попыталась выдернуть руку — резко, наотмашь, но его хватка была крепкой, будто цепь. Всё внутри сжалось, дыхание оборвалось.
— Я… не хотела… — выдохнула Кира, не в силах скрыть дрожь.
— Не хотела? — он усмехнулся, уголок рта чуть дёрнулся, в голосе — ни капли жалости. — А сделала.
— Больно, — сказала она, надеясь, что хоть это заставит отпустить, но он будто не слышал.
— Смотри, — сипло вмешался кормилец, чуть шагнув вперёд. — Пусти, княжич. Сильно жмёшь.
— Пусть почувствует, — бросил Владимир, не глядя на него.
Он резко дёрнул Киру к себе, так, что она ударилась лбом о кольчужную грудь — чувствовала, как скользит кожа по грубой ткани, как пахнет потом, металлом, телом.
— Глаза вниз, — велел он, почти шепотом, у самого уха.
Она не опустила взгляд. Только подбородок дрогнул, и в глазах мелькнула что-то упрямое, детское, уже на грани боли.
Владимир коротко вдохнул, и на мгновение в нём будто сдержалась ярость. Потом ударил — тыльной стороной ладони, резко, без замаха, без эмоции, будто ставил точку.
В ушах у Киры звякнуло, в глазах потемнело. Кровь наполнила рот, нос — железо, горькое, свежее, будто только что её вновь бросили на землю. Глаза защипало. Она качнулась, но не упала, зацепилась носком за пол, удержалась только потому, что он всё ещё держал её за руку.
В комнате на миг повисла ледяная тишина, как после первой грозы весной, когда небо ещё не решило — греметь дальше или оставить всё как есть.
— На колени, — сказал он спокойно, ровно, как будто просил подать чашу, а не ломал человека. Приказ, который не обсуждают. Который просто исполняют.
— Нет, — прошептала Кира, почти без воздуха.
— Что? — он наклонил голову чуть-чуть, словно не расслышал.
— Я не собака, — сказала она, чувствуя, как губы дергаются от боли и злости. — Не стану.
Он ударил снова. Быстрее, сильнее — так, что голова её мотнулась вбок, а перед глазами блеснули чёрные искры. Щека загорелась огнём, ухо заложило, дыхание выбило из груди.
— Теперь? — спросил он тихо, и этот тихий тон резал сильнее, чем удар.
— Я… — начала она, но слова сорвались, потому что мир уже плавал, ходил ходуном. Звук ушёл в гул, как будто её окунули в воду.
Ноги сами разъехались, будто их подрезали. Колени ударились о пол — резко, больно, деревянный настил звякнул, как пустой сундук.
Она не поднимала головы. Дышала ртом, пытаясь удержаться в теле, не утонуть в темноте, что подступала по краю зрения.
Владимир стоял над ней. Дышал тяжело, часто, рука — та самая, перевязанная — дрожала едва заметно. Он смотрел сверху вниз не как на сломанную вещь — нет, наоборот, как на что-то, что впервые подчинилось. И в этом взгляде было не торжество, не ярость — а что-то другое, глухое, сдержанное, почти судорожное.
— Вот так, — произнёс он тихо, склонившись ближе, чтобы каждое слово врезалось ей под кожу. — Теперь запомни: не равная. Не смотри. Не спорь.
— Я не спорила, — выдавила Кира, губы липкие от крови, голос сломался.
— Споришь сейчас, — сказал он, почти спокойно, будто объясняя неграмотному ребёнку.
Кормилец медленно шагнул вперёд, в его движениях была тяжёлая усталость, накопленная за много зим.
— Княжич, хватит, — сказал он негромко, глядя на Владимира снизу вверх, как смотрят на сына, который вдруг стал чужим. — Не перед дружиной.
— Молчи, — отрезал Владимир, даже не оглянувшись. — Все видят. Пусть видят.
В горнице повисла пауза — длинная, липкая, в которой каждый выбирал, куда смотреть. Кто-то из дружинников кашлянул, сглотнул неловко, другой отвёл глаза, будто на мгновение стал чужим самому себе. Смеха больше не было — только тяжёлое, выжидающее молчание, как перед бурей.
Кира держалась рукой за щеку. Под пальцами горячо, с каждой секундой боль расползалась по лицу, стучала в висках. Она не плакала. Просто дышала — глубоко, тяжело, будто с каждым вдохом пыталась вытолкнуть из себя ту часть, которую он сейчас хотел сломать.
— Поняла, — выдохнула Кира, еле слышно, но в голосе не осталось ни строптивости, ни злости — только усталость.
— Что поняла? — спросил он, не убирая руки.
— Что нельзя смотреть, — сказала она, едва шевеля губами.
— И? — его голос был резче.
— Что вы можете всё, — глухо проговорила она, сглотнув кровь, чувствуя, как с каждой секундой лицо наливается болью.
Он отпустил её запястье — кожа тут же побелела, потом начала наливаться синяком. Пальцы он отдёрнул быстро, будто случайно коснулся чего-то горячего.
— Вот и умница, — сказал Владимир ровно, почти буднично. — Учи быстрее, меньше будет боли.
Она не ответила, только опустила взгляд, чувствуя, как всё внутри горит — от стыда, от злости, от бессилия.
Кормилец медленно отступил в тень, опуская глаза, словно не хотел видеть то, чему сам не может помешать.
— Плохо, — сказал он негромко, почти себе. — Слово не забудет.
— Пусть не забудет, — бросил Владимир, не оборачиваясь. — Зато поймёт.
Он сел обратно на лавку, налил себе из кувшина густого мёда, сделал большой, шумный глоток — не сводя глаз с Киры, всё ещё стоявшей на коленях посреди душной, напряжённой горницы.
За её спиной дружинники молчали. В комнате будто прибавилось тени. И только Кира, не поднимая головы, медленно, но упрямо пыталась удержать себя в теле — не раздавиться под этим взглядом, не потерять себя окончательно.
— Встань, — сказал он после короткой паузы. Голос был усталым, чужим, будто слова соскользнули сами.
Кира поднялась, шатаясь, держась за край скамьи. Колени горели, будто их только что выжгли каленым железом. В груди было пусто, но спина оставалась прямой — наперекор боли, наперекор страху.
— Вон, — бросил он коротко, не глядя. — Стража знает, куда.
Двое дружинников тут же шагнули к ней, взяли под локти. Руки крепкие, грубые, одна — чуть помягче, моложе, взгляд его скользнул по ней мимолётно, виновато, но пальцы не ослабил, держал цепко.
— Куда ведёте? — спросила Кира, голос почти исчез в гуле крови и шума.
— Сама узнаешь, — буркнул старший, уводя взгляд.
— Я... я ничего плохого не сделала, — выдохнула она, даже не пытаясь вырваться.
— Сказано — наказать, — отрезал он, будто не слышал её. — Значит, за дело.
Они втолкнули её в узкий проход, где пахло угаром, сырым деревом, плесенью. Стены были мокрые, в щелях копилась чёрная вода. Дверь впереди — низкая, скрипучая, отворялась туго, как будто никогда прежде не пускала внутрь свет.
Когда она шагнула внутрь, холод ударил сразу, будто вышла наружу, в ночь — сырой воздух, ветер, который пах снегом и старой золой.
— Сюда, — сказал страж и толкнул её внутрь, без грубости, но с таким равнодушием, будто вёл не живого человека, а мешок.
Полумрак пах землёй, ржавчиной и чем‑то прелым. Кира опустила взгляд — земляной пол, пятна влаги, кое‑где валялись тёмные комки. Сначала она подумала — камни. Но потом послышалось тихое, едва различимое шуршание, как будто кто‑то рассыпал сухое зерно.
Она присмотрелась. Горох. Целый слой гороха, перемешанный с грязью.
— На колени, — приказал один.
— Зачем? — голос её был глухим, осевшим, но в нём ещё теплился остаток сопротивления.
— Так велено, — ответил страж коротко, будто устал повторять очевидное.
— Это… детское… — начала она, но не успела договорить — её толкнули. Колени врезались в острые зёрна, боль ударила сразу, тупо, горячо. Воздух вырвался из груди, и она едва не вскрикнула.
— Сиди. Чисти, — сказал старший, бросая у её ног кольчугу.
