Кольчуга упала тяжело, как мёртвое тело, звякнула звеньями, пахнула железом, потом и чем‑то застарелым, липким — смесь крови и соли. Свет от факела за дверью скользнул по стальному плетению, выхватил блеск — мутный, жирный, словно кольца были живыми.
— До утра, — добавил он. — Чтоб сверкала.
— Чем чистить? — спросила она, голос дрожал от холода, от усталости, от одиночества, в которое её только что втолкнули.
— Вот, — бросил один из стражей деревянный скребок и глиняную кружку с резким запахом. — Пока не блеснет.
— Сколько? — спросила она, глядя в пол, чтобы не дать увидеть слёзы.
— До вечера, — буркнул второй, уже поворачиваясь к двери. — А там видно будет.
Они ушли, дверь скрипнула, хлопнула, и за ней сразу стало глухо, как в могиле. Кира осталась одна, в холодном, сыром полумраке, где даже эхо шагов чужих быстро растворялось.
Она наклонилась, пальцы с трудом подняли тяжёлую, липкую кольчугу — вся она казалась одним сплошным узлом ржавчины, грязи, въевшегося пота. Каждый замок, каждое кольцо были как отдельный мир: в одном — засохшая кровь, в другом — зелёный налёт, в третьем — чёрная, маслянистая грязь.
Тряпка, обмакнутая в уксус, сразу пропитала всё вокруг едким запахом. В носу защипало, глаза заслезились, дыхание стало частым, поверхностным.
— Господи... — выдохнула она непроизвольно, не думая, просто от бессилия, и тут же прикусила язык, будто слова были лишним.
Песок шуршал под коленями, скребок противно скрёб металл, оставляя по рукам рваные царапины. Казалось, сама жизнь теперь уместилась в этой бесконечной, тупой работе — кольцо за кольцом, снова и снова.
Через полчаса пальцы стали серыми — кислота разъела кожу, на костяшках открылись трещины, кровь выступила по ребристой поверхности, но Кира не останавливалась, не позволяла себе ни вдоха, ни слезы.
Вдруг дверь скрипнула, отворилась. Холодный воздух ворвался внутрь, и тень легла поперёк её рук.
— Ну что, лекарка, — хмыкнул один из дружинников, наклоняясь в проём, тень его легла на пол. — Не по руке, да?
Кира не подняла головы. Просто продолжила водить скребком по кольцам — царап-царап, как нож по кости.
— Молчит, — заметил второй, стоявший позади. — Видишь, не сломалась.
— Ничего, — усмехнулся первый. — Горох — учитель терпения.
— Пусть хоть выть начнёт, — сказал второй. — А то глядит — словно не с ней всё это.
Дверь снова закрылась — резко, будто они боялись, что её взгляд может выскочить наружу следом.
Кира продолжала тереть. Вдох. Выдох. Рука — вниз. Вниз ещё раз. Скрежет скребка. Песок под коленями хрустел, словно кто-то жевал косточки. Запах уксуса резал нос, но теперь уже стало всё равно — глаза и так жгло, кожа щипала от холода и кислоты.
Через час появилась кровь. Сначала тонкие полоски на костяшках — розовые, почти прозрачные. Потом точки — багровые, глубокие, будто металл начал пить её.
Она остановилась на секунду, только чтобы втянуть воздух, но не позволила рукам дрогнуть. Кольчуга всё ещё была грязной — а значит, остановка запрещена.
Холод пробирался через платье, вверх по позвоночнику. Пол тянул сыростью, будто хотел всосать её колени, растворить в земле.
Она продолжила. Скребок дрожал в пальцах, будто у него самого были нервы. Металл звякал на каждой связке, тяжёлый, как чужой приговор.
Кровь стекала по её пальцам на кольца — тёмные капли ложились на железо, тут же размазывались уксусом, становились частью работы. Каждый раз, когда боль прошивала руку, она закрывала глаза на долю секунды, но затем снова открывала — и видела перед собой всё те же тусклые, немые кольца.
Работа не кончалась.
— Chamomilla... Hypericum... Achillea... — шептала Кира, будто считала чьи‑то имена, или вызывала в себе силу чужих растений. С каждой латинской фразой боль в руках и коленях становилась острее, но терпимее — будто слова становились щитом, хоть и хрупким.
К полудню кольчуга уже поблёскивала — кое‑где сталь заиграла грязным серебром, но на коленях кожа лопнула, под тряпкой кровь подсыхала пятнами. Руки тряслись, скребок выскальзывал из пальцев.
Дверь опять открылась, и в проёме возник кормилец. Высокий, сутулый, с тяжёлым лицом, в котором не осталось ни усталости, ни жалости.
— Всё? — спросил он, и голос его был хриплым, чуть сиплым от холода.
Она кивнула — раз, медленно, чтобы не закружилась голова.
Он посмотрел на пол — увидел кровь, перемешанную с горохом, серые разводы от уксуса, и задержал взгляд на кольчуге, которая теперь напоминала мокрый, оживший панцирь.
— Встань, — сказал он, и в голосе не было ни злобы, ни сожаления — просто необходимость.
Она попробовала, не смогла — ноги дрожали, как у человека после лихорадки. Тогда обхватила рукой стену, медленно поднялась, стараясь не стонать, не показывать слабости.
— Кто велел тебя сюда — сам пусть и решает, — произнёс кормилец после короткой паузы. — Я бы отпустил.
— Он не отпустит, — сказала она, и слова прозвучали так тихо, будто только себе.
Кормилец взглянул ей в глаза, губы сжались в тонкую линию — то ли зло, то ли жалость, а может, и то и другое.
— Тогда запомни, — проговорил он тихо, медленно, будто отмерял каждое слово. — Кричать поздно. Лучше не молчи, пока бьют. Молчат только мёртвые.
Она смотрела на него, не зная — это угроза или совет, ища в глазах хоть какой‑то ответ, но ничего не увидела, кроме усталости.
Он отвернулся, шагнул к двери.
— Жива, — бросил стражам у порога. — Значит, сильная. Пусть моет руки и идёт.
Когда они ушли, Кира осталась стоять у стены. Ноги почти не держали, но она стояла, вцепившись пальцами в щель между брёвен, ощущая, как холод впивается под кожу.
«Я это пережила», — подумала она, и в этом чувстве было больше злости, чем облегчения.
За дверью кто‑то громко засмеялся, звук метнулся по коридору, будто холодный ветер.
«Ещё — не конец», — сказала она себе, сжимая кулаки, пока не заныло в костяшках.
Глава 19. Взгляд Малуши
Рабыня повела Киру по узкому, тёмному проходу, где пахло прогорклым маслом и пылью, и кивнула на низкую дверь, обитую досками.
— Иди. Тиуна ждёт, — шепнула она, почти не глядя в глаза, исчезла в тени.
Кира вошла. Воздух в комнате был тяжёлый, чуть сладковатый — запах мёда смешивался с пряной горечью трав. В углу жужжало веретено, девушки сидели рядком, молча, глядя в пол, их лица будто стёрлись, только длинные тени от их спин ползли по стенам. Они работали так ровно и тихо, что казались частью мебели, частью этого приглушённого мира.
Малуша сидела на лавке, перебирала крупу — зерно за зерном, ловко, терпеливо. На ней была простая тёмная рубаха, волосы убраны под платок, лицо спокойное, невыразительное, будто и не случилось ничего особенного. Только глаза задержались на Кире чуть дольше обычного.
— Садись, — сказала она негромко, не поднимаясь.
Кира опустилась на край лавки, руки скользнули по шершавому дереву. Спина, колени, плечи ныло от усталости, но она старалась не выдать этого.
— Пей, — сказала Малуша, придвигая к ней глиняную чашу. — Сбитень. Тёплый. Помогает.
Кира колебалась, но взяла, сделала глоток. Горячий сбитень обжёг язык, чуть не обжёг горло — сладко, горько, пряно.
— Не боишься, что отравлю? — спросила Малуша, перебирая крупу, не поднимая взгляда.
— Зачем бы вам? — ответила Кира. В голосе не было ни вызова, ни страха, только усталость.
— Разное бывает, — усмехнулась Малуша, губы чуть дрогнули. — Лекарка ведь. Знаешь, как бывает.
— Я не лекарка. Я... я просто немного умею, — тихо сказала Кира, сжимая чашу в ладонях.
— Немного, — повторила Малуша, будто взвешивая на весах. — А руку княжичу лечила как? Немного?
— Случайно получилось, — выдохнула Кира.
— Случайно? — Малуша подняла бровь, взгляд стал колким. — Случайно живёшь, случайно лечишь. Случайно слова подбираешь. Случайная девка, значит.
