Кира крепче сжала чашу, горячая керамика чуть обожгла пальцы. Молчала, не зная, что ещё сказать, потому что в каждой фразе Малуши было что-то, что нельзя было опровергнуть или оправдать.
— Я издалека, — тихо сказала Кира, и голос у неё был уже неуверенный, будто она сама не до конца верила в слова. — Из деревни под Переяславлем.
— Под каким? — перебила Малуша сразу, не давая подумать. — Под ближним или дальним?
— Ближним, — ответила Кира быстро, даже слишком быстро.
— Там лес или поле? — не отпуская, продолжила Малуша.
— Поле, — выдохнула Кира.
— Врёшь, — сказала Малуша спокойно, даже без удивления. — Под ближним — болото.
Кира опустила глаза, губы дрогнули.
— Не помню, — пробормотала она.
— Конечно, не помнишь, — усмехнулась Малуша, но взгляд оставался холодным, колючим. — А отец кто был?
— Пахарь, — сказала Кира, сжимая пальцы вокруг чаши, будто боялась уронить.
— Пахарь, — повторила Малуша, пересыпая крупу из ладони в ладонь, смотрела на зерно, будто искала в нём ответ. — Крепкий, небось. Пил?
— Нет, — тихо ответила Кира.
— Все пьют, — сказала Малуша. — И твой пил. Только скажи.
— Нет, — повторила Кира, упрямо. — Он... рано умер.
— А мать? — коротко спросила Малуша.
— Тоже, — едва слышно.
— И кто ж тебя кормил? — чуть смягчилась Малуша.
— Бабка. Повитуха.
— А имя у бабки было? — спросила она, внимательно следя за Кира.
— Агафья, — выдохнула Кира, и только после этого поняла, как звучит её голос: будто от чужого лица.
— А по отцу? — быстро, жёстко, будто ловила на ошибке.
Кира замялась. Руки похолодели, сбитень в чаше перестал греть.
— Не помню, — выдохнула Кира, плечи её ссутулились, пальцы сжали чашу крепче.
— Не помнишь, — повторила Малуша, выдохнула медленно, словно взвешивала каждую Кирино «не помню» на ладони. — У тебя много, вижу, не помнится.
Она взяла горсть крупы, бросила в корыто — зёрна стукнули глухо, как дождь по крыше, но ни одна не откатилась в сторону.
— А травы-то где учила? У той бабки?
— Да, — ответила Кира, глядя в пол.
— А чернобыльник от чего прикладывать?
— От лихорадки, — сказала Кира, чуть уверенней.
— От какой?
— От... горячей, — на миг запнулась, но ответила.
— От горячей? — Малуша хмыкнула, уголок губ дрогнул. — Бывает и холодная.
— Я знаю, — тихо ответила Кира, всё же не поднимая глаз.
— А при холодной что даёшь?
— Полынь, — сказала Кира, но после вопроса Малуши чуть замешкалась.
— Горькую или чёрную?
Ответа не было. Тишина повисла, только веретено в углу жужжало, будто кто-то скреб лезвием по камню.
— Молчи? — спросила Малуша, не осуждая, а будто подтверждая свои мысли. — А ведь должна знать. Если училась.
— Не всё помню, — Кира тихо, с трудом выдавила из себя.
— Конечно, — с короткой усмешкой кивнула Малуша, и вдруг наклонилась вперёд, взглянула пристально. — А читать умеешь?
Кира вздрогнула — будто что-то острое кольнуло между лопаток.
— Нет, — ответила Кира, пытаясь не выдать дрожи в голосе.
— Точно? — голос Малуши стал чуть мягче, но за этой мягкостью чувствовалась сталь, опыт многих лет. — А то греки говорят, ты на их черты глядела, будто понимаешь.
— Я... я просто смотрела, — Кира сглотнула, чувствуя, как пересыхает горло.
— Просто, — повторила Малуша, ни тени доверия.
— Я не умею читать, — чуть громче, упрямо, будто хотелось выдавить из себя эту ложь силой.
— Не умеешь, — медленно кивнула Малуша. — А слова твои какие‑то… не те. Не здешние.
— Я... выросла не здесь, — пробормотала Кира, глядя в пол.
— Где ж?
— У бабки…
— У бабки, — перебила Малуша, уже почти с усталостью. — Вижу. Всё у бабки. И трава от бабки, и слова от бабки, и память у бабки осталась.
Она поднялась с лавки, подошла ближе. Девушки у прялок чуть замедлили движение рук, не отрывая взгляда от своих нитей, но в комнате будто стало теснее.
— Смотри на меня, — тихо сказала Малуша.
Кира подняла глаза, стараясь не отступить — взгляд Малуши был глубоким, внимательным, холодным, будто она искала что‑то у неё под кожей.
— Не бойся, — произнесла Малуша тем же мягким голосом, в котором всё равно чувствовалась власть. — Я ведь не кусаюсь.
— Я не боюсь, — соврала Кира, чувствуя, как сжимается горло.
— Хорошо, — чуть улыбнулась Малуша. — А теперь скажи — что ты сделала княжичу, когда лечила руку?
— Очистила, — сказала Кира, руки сжались крепче на чаше.
— Чем?
— Уксусом.
— Где взяла уксус?
— У грека.
— У грека, — повторила Малуша, всматриваясь в неё пристальнее. — А грек тебе дал просто так?
— Он... не видел, — выдохнула Кира.
— Украла, значит.
— Нет. Я взяла немного. Потом вернула.
— Вернула, — повторила Малуша, чуть усмехнувшись. — Всё возвращаешь, вижу. И слова, и травы, и чужое добро. Только прошлое не возвращаешь.
Пауза повисла, тяжёлая, вязкая. Слышно было, как где‑то капает воск со свечи — ровно, упрямо, как время.
— Скажи, — произнесла Малуша, подбрасывая крупу в ладони, — ты что умеешь ещё? Кроме трав?
— Шить, — тихо сказала Кира, глядя в край лавки.
— И всё? — спросила Малуша, не отрывая взгляда от зерна.
— Да, — ответила Кира, упрямо, будто сама себе не верила.
— А лечить мужика от ссоры умеешь? — спросила Малуша неожиданно.
Кира не поняла, посмотрела вопросительно.
— Что?
— Чтобы не ругался, не бил. Есть травы такие, — пояснила Малуша, голос стал почти ласковым.
— Нет, — выдохнула Кира. — Не знаю таких.
— Значит, не знаешь самого нужного, — с усмешкой подытожила Малуша и снова села на лавку, перебирая крупу медленно, задумчиво. — У нас мужики-то как? Один день ласков, другой — словно беса в него впустили. Тут без травы не обойдёшься.
Кира молчала, опустила взгляд, сжимая подол рубахи так, что костяшки побелели.
— Ну ладно, — наконец сказала Малуша. — Не всех бабкам учат по уму. Некоторые только листья сушат да шепчут что-то. А у вас, говоришь, деревня какая?
— Под Переяславлем, — тихо повторила Кира.
— Под Переяславлем, — кивнула Малуша, будто для себя, — а река у вас там какая течёт?
Кира не сразу поняла, что вопрос не просто так. Молчала, стараясь вспомнить хоть что-то, что бы могло прозвучать правдой.
Сердце заколотилось сильнее.
— Большая, — сказала Кира, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Широкая...
— Широкая, — повторила Малуша медленно, будто перетирая каждое слово сквозь зубы. — Как Днепр, что ли?
— Ну... да, может быть, как Днепр, — неуверенно пробормотала Кира, глотая слюну, чтобы не выдать волнения.
— Рыбу ловите? — неотрывно спросила Малуша, не сводя глаз.
— Ловят, — выдохнула Кира, и это было уже просто словом, спасательным кругом.
— А плотины там есть? — чуть тише спросила Малуша, будто невзначай.
— Есть, — вырвалось у Киры, не подумав. — Большие... с мостами...
Пальцы Малуши остановились, зерно рассыпалось по корыту с глухим, неровным стуком.
— Плотины, говоришь? — медленно повторила она, теперь каждое слово тянулось вязко, с паузой.
Кира моргнула, как будто не расслышала, но молчание давило сильнее, чем любой окрик.
— Я... — начала она, но слова застряли в горле.
— Что — ты? — тихо спросила Малуша, и взгляд стал острым, цепким, как игла в пальцах. — Какие такие плотины?
— Ну... я не знаю... так у нас называют... запруды, наверное, — быстро проговорила Кира, едва не запнувшись на слове. — Чтобы воду держать.
— Запруды, — повторила Малуша, не отводя глаз. — А мосты при чём?
— Так... через воду... — Кира сглотнула, взгляд метнулся к полу. — Чтобы переходить.
— Через запруду? — уточнила Малуша, и голос стал чуть тише, будто она проверяла, дрогнет ли что‑то в Кирином лице.
— Ну... — Кира замялась, в голове путая все слова, ища хоть какую‑то спасительную правду. — Я... не помню точно.
