Кира не подняла глаз, руки машинально скребли щёткой по доскам, по грязи, что намертво въелась в щели.
— Слышала, что сказала? — повторила Малуша.
— Слышала, — глухо ответила Кира, не останавливаясь.
— А не слышишь, — прозвучало чуть жёстче. Малуша наклонилась, ткнула пальцем в тёмное пятно у самой стены. — Вон там, под стенкой, не дочистила.
Кира молча взяла щётку, пошла туда, где указала. Руки дрожали, пальцы опухли от холода и воды.
— А то, небось, подумала — раз хлеб тебе дали, значит, теперь не тронут, — продолжила Малуша, шагнув вбок. — Не спеши радоваться. Тут не кормят просто так.
— Я не просила, — ответила Кира, едва слышно, будто оправдывалась сама перед собой.
— Просить не надо, — отмахнулась Малуша. — Здесь дают, чтобы смотреть, как берёшь.
Кира вытерла лоб рукавом, не переставая работать.
— Что вы хотите от меня? — спросила тихо, не оборачиваясь.
— Чтобы ты была как все, — сказала Малуша ровно. — А ты не умеешь. Всё делаешь тихо, будто не живёшь.
— Я стараюсь, — чуть громче сказала Кира, сжав щётку в ладони.
— Нет, — отрезала Малуша. Она наклонилась ближе, в голосе прозвучала угроза. — Ты притворяешься.
Кира подняла на неё взгляд — впервые за всё время. В глазах было упрямство, и что-то ещё, почти неуловимое.
— Я ничего не делаю, — проговорила она.
— Вот именно, — усмехнулась Малуша, — ничего. Ни злости, ни жалобы, ни страха настоящего. Как камень. А камень я тоже умею ломать.
— Мне нечего сказать, — ответила Кира, усталость звучала в каждом слове.
— А ты и не говори, — сказала Малуша, выпрямляясь. — Работай. Только смотри, не перепутай — сегодня тебе дали сладкое, завтра горькое. Не привыкай ни к тому, ни к другому.
— Вы... вы специально? — спросила Кира, не сдержавшись.
— Конечно, — с усмешкой ответила Малуша. — Чтобы знать, что ты за зверёк. С мёдом мягче, с грязью крепче? Проверим.
В воздухе повисло тяжёлое, вязкое молчание. Кира продолжала работать, а Малуша смотрела на неё пристально, как охотник на незнакомую дичь.
Снег за забором скрипел, где-то хлопала дверь, пахло холодом и старой, въевшейся жизнью.
— Ешь, значит, мёд, — сказала Малуша, стоя уже в дверях, и голос её был обычным, без гнева, почти с интересом. — Пусть силы прибавит. Завтра снова помоешь.
— Сколько — завтра? — спросила Кира, не поднимая головы, голос едва держался.
— Пока я не скажу «достаточно», — отозвалась Малуша.
— Это наказание? — вырвалось у Киры.
— Это жизнь, — ответила та просто. — Здесь всё наказание.
Она повернулась, медленно пошла к выходу. Уже у двери задержалась и бросила через плечо:
— И не думай, что я злюсь. Мне просто интересно.
— Чем? — спросила Кира, сжимая щётку.
— Тобой, — сказала Малуша. — Потому что ты не похожа ни на одну из тех, кого я ломала раньше. — Она обернулась, в глазах не было ни злости, ни жалости, только тихая, напряжённая любознательность. — А значит, тебе будет труднее.
Она ушла, дверь хлопнула глухо.
Кира ещё долго стояла на коленях, опершись на щётку. Когда сил больше не осталось, медленно встала, вымыла последнюю доску. Руки дрожали, запах въелся в кожу, в волосы, даже в мысли.
Вечером пришла та же немая девка, принесла миску — горячая похлёбка, каша, кусочек яблока сверху. Кира не сразу взяла, глядела на еду, как на вопрос.
— Опять мне? — спросила она, не веря.
— Тиуна сказала — пусть не падёт духом, — с невидимой усмешкой ответила девка.
— А завтра? — спросила Кира.
— Завтра, может, снова вонючку, — пожала плечами та, и ушла быстро, будто боялась, что передумают.
Кира долго смотрела на кашу, размешивая ложкой так, что сверху соскочило яблоко.
«Если ем — значит, соглашаюсь. Если откажусь — обижу. И то, и другое — ловушка», — подумала она, и всё же взяла ложку, почувствовала на языке привкус детства, безопасности, но не позволила себе даже всплакнуть.
Снаружи мимо двери прошёл кто‑то, потом стало слышно, как за углом тихо переговариваются.
— Мёд она съест. Но в следующий раз — помойку. Пусть знает, что жизнь качается, как ведро на цепи. Пока не привыкнет.
— А если привыкнет? — спросил чужой, глухой голос.
— Тогда будет моя, — ответила Малуша, и в этих словах не было ни страха, ни сомнения. Только усталость человека, который слишком хорошо знает цену чужой покорности.
Глава 20. Травля и крыса
Сначала — зола в супе. Горсть, не больше, но достаточно, чтобы испортить вкус, чтобы ложка стала тяжёлой, а еда — наказанием.
Кира села за общий стол среди других служанок. Вокруг жужжали разговоры, кто-то смеялся, кто-то глотал кашу большими ложками, спешил — еда быстро остынет, если медлить. Она взяла свою миску, поднесла ложку ко рту. На зубах тут же хрустнуло что-то мелкое, будто песок попал между корнями. На языке — горечь, густая, дымная, словно глотнула не суп, а пепел из печи.
Она не подняла головы. Глаза уткнулись в деревянный край миски, ладони сжали ложку. Каждый глоток давался труднее, но Кира продолжала есть, не замедляя темпа — как будто ничего не случилось, как будто так и должно быть.
Вокруг кто-то косился, кто-то усмехался краем губ, а кто-то нарочно отворачивался — потому что в чужой беде всегда есть опасность примерить её на себя.
Зола оседала на языке, между зубами скрипел песок, и вся эта пища стала вдруг не едой, а чем-то, что нужно пережить, как боль или страх.
Кира жевала, глотала — глухо, упрямо, не позволив себе ни слёзы, ни взгляда в сторону Малуши.
— Что, не нравится? — спросила одна из старших, толстая, с красным лицом.
— Всё хорошо, — сказала Кира тихо.
— А то, говорят, у нас не так варят, как у вас, — добавила другая, помоложе. — Ты ведь не отсюда, правда?
— Не отсюда, — признала Кира.
— Вот и видно, — прошептала третья. — У нас еда простая, без ваших приправ.
— Я не жалуюсь.
— Да кто тебя спрашивает, жалуешься ты или нет, — усмехнулась толстая. — Ешь.
Кира кивнула. Ела. Суп тянуло дымом, зола хрустела на зубах. Она доела всё, потом поднялась, отнесла миску.
— Уронила бы хоть ложку, — сказала кто-то. — Хоть бы вид был, что не нравится.
— Да не, — ответила другая. — Она ж не живая. Сидит — и будто не человек.
— Говорят, ночью не спит, глядит в стену, — шепнула третья.
— Потому что ведьма.
— Ведьма не ведьма, а княжичу руку спасла, — ответила старшая. — Вот и злость берёт.
— Так и я бы спасла, если б знала как.
— А ты не знаешь. Вот и завидуешь.
— Зависть не грех, если на правду, — сказала толстая и плюнула в сторону. — Пусть подавится.
Кира молча вышла.
Ночью — иголки в тюфяке.
Кира рухнула на жёсткую постель позже всех, в комнате давно стихли шаги, гасли свечи. Усталая, почти бессильная, она коснулась головой подушки — и тут же что-то укололо в бок, остро, словно кусок стекла. Она пошевелилась, думая — показалось, но когда легла на бок, боль вернулась: короткий, резкий укол где-то под рёбрами, будто в кожу вонзили горячую булавку.
Кира села, в полутьме осторожно нащупала ткань тюфяка. Провела рукой — и снова почувствовала острую боль в ладони. Тогда она медленно встала, подняла край мешка, потрогала внутри — кончики пальцев тут же наткнулись на острое железо. Ткнула ещё раз — железо, холодное, шершавое.
Она достала иглы одну за другой: три штуки, ржавые, вбитые остриём вверх. У каждой зазубренный, тёмный стержень, как у бабкиных штопальных игл, только злее и тяжелее.
Кира долго держала их в ладони, глядя, как они тускло поблёскивают в слабом свете. Сердце колотилось не от страха — от бессилия, от унижения, от ощущения, что за каждым шагом, за каждым словом здесь прячется чужая рука.
Она подошла к окну, бросила иглы в угол, где скопилась чёрная, мёртвая паутина. Потом легла на бок, обняв колени, стараясь не прикасаться ни к чему лишнему, слушая, как за стеной кто-то тихо смеётся, будто в темноте всегда есть зрители.
