— Что за… — выдохнула она.
Пальцы пахли гнилью.
Кира, дрожа, нащупала сухую лучину, зажгла её от тлеющей золы. Огонёк вспыхнул тускло, тени дрогнули, поползли по стенам, и вдруг в полосе света она увидела — на самом тюфяке, прямо там, где только что лежала её ладонь, раздулась огромная крыса. Шерсть у неё клочьями облезла, кожа натянулась, местами пожелтела, брюхо вздулось, как у бочки, глаза помутнели, и из орбит выползали белые личинки, копошились у самой пасти.
Запах ударил так, что перехватило горло — сладкий, гнилостный, с кислинкой дохлятины и чем-то мучным, будто всю комнату залило тухлым молоком.
Кира вскрикнула, попятилась, споткнулась о край лавки, больно ударилась спиной о стену. Лучина выпала из руки, зашипела на полу, клубами пошёл едкий дым — свет закачался, вырвался, в комнате стало ещё темнее.
В глазах прыгали тени, в ушах стучала кровь. На миг показалось, что крыса повернулась, и этот разлагающийся комок собирается слезть с тюфака, уползти за ней в угол, оставить за собой след из гнили и личинок.
Кира стояла, прижавшись к стене, не в силах сделать ни шага. На языке стоял привкус ржавчины и страха, а в горле — сухая, беспомощная злость.
— Господи... — прошептала она. — Кто?
Тишина заполнила всё — даже собственное дыхание стало чужим, слишком громким. Сверху по лестнице прошёл кто-то тяжёлый, быстро — шаги сдавленно отдавались в потолке, за ними короткий, спешный смешок, будто чья-то радость вытекла сквозь зубы и сразу же спряталась.
Кира наклонилась, подняла лучину — огонь снова трепетал, плясал по стенам. Она подошла ближе, опустилась почти на корточки. Крыса лежала точно по центру, большая, пухлая, как мешок с мокрым зерном, хвост аккуратно свернут кольцом, под брюхо подложен лоскут — её старая рубаха, когда‑то выцветшая, теперь испачканная в грязи. Всё было сделано нарочно — с таким старанием, что даже страх уступил место чужому презрению.
Она стояла, глядя на этот мёртвый комок, не дыша, не шевелясь.
«Это — послание. Чтобы знала своё место», — мелькнуло у неё внутри, и эта мысль легла тяжелее крысы.
У двери вдруг раздались шаги. Доска под ногой скрипнула — коротко, нарочно.
Кира обернулась, лучина дрогнула в руке.
В темноте замаячила фигура — кто‑то ждал, чтобы увидеть её реакцию.
— Что, не спишь? — голос женский, знакомый, одна из тех, что чаще других косилась на неё в избе.
— Нет.
— А что там у тебя пахнет крысятиной, что ли? — голос стал нарочито громким.
Кира молчала.
— Слышь, девки, иди сюда, — сказала та. — У нашей-то гостьи тут праздник, крыса с ней спать легла!
Послышались шаги, хихиканье.
— Тьфу, чтоб я сдохла, — сказала одна. — Глянь, какая жирная! Самое то для ведьмы.
— Может, она сама её приласкала, — добавила другая. — Греется, небось, с ней.
— Воняет, как от трупа, — третья закрыла рот рукавом. — Господи, вынеси это хоть!
Кира не двинулась.
— Я сказала, вынеси, — повторила первая.
— Это вы положили, — тихо сказала Кира.
— Мы? — старшая рассмеялась. — Да чтоб я такое руками трогала? У тебя своих крыс — тьма.
— Врёшь, — вырвалось у Киры.
Смех оборвался.
— Что сказала?
— Врёшь.
— Слышь, ведьма, — произнесла старшая уже без смеха. — Я тебе язык-то отрежу, если ещё раз слово поперёк скажешь.
— Отрежь, — сказала Кира. — Всё равно не поверите.
— Слышь, а смелая, — хмыкнула младшая. — С мёртвыми спит — не боится.
— Я не сплю, — ответила Кира. — Я работаю.
— Работай, работай, — буркнула первая. — Только крысу убери, пока княжич не узнал. А то скажет — ты сама её принесла, чтоб сглаз навести.
— Уберу, — сказала Кира.
— Сейчас?
— Сейчас.
Они стояли, глядя, как она взяла тряпку, обернула крысу, зажала хвост в кулак.
— Глянь, не морщится, — прошептала одна. — Смотри, будто не чувствует.
— А что ей? Ведьма, — ответила другая.
Кира вышла.
Двор был пуст — ни звука, только снег падал мягко, густо, лип к щекам, к волосам, таял и стекал за шиворот. Тёмное небо нависало низко, ночь казалась плотной, вязкой. За сараем, в тени, лежала куча сырой щепы, с морозными иглами по краям.
Кира вынесла крысу, держа её двумя пальцами за шкирку, стараясь не смотреть на личинок, которые то и дело выпадали из распоротого брюха. Положила сверху, на самую макушку кучи, подальше от стены, чтобы ветер уносил запах.
Нашла в углях живое тепло, принесла тлеющую лучину — огонь занялся сразу, быстро, словно ждал именно этого момента. Языки пламени облезали шерсть, ползли по хвосту, тот дёрнулся, будто в последний раз крыса пытается убежать, потом тело вздулось, резко треснуло, с глухим хлопком брызнула жирная копоть.
Запах был такой сладкий, густой, с примесью гнили и мёда, что даже снег, падая на лицо, не спасал — подступала тошнота, хотелось зажать нос ладонью, уйти подальше. Кира стояла, не двигаясь, смотрела, как огонь слизывает последнюю шерсть, пока даже клочья её старой рубахи не исчезли в красных углях.
Только когда всё превратилось в чёрный комок, она отвернулась и ушла в темноту, не оглядываясь, будто и самой хотелось стереть память об этом запахе, о чужой злобе, о себе, которая осталась здесь — между дымом и снегом.
— Что делаешь?
Голос был хриплый, мужской, один из стражников.
— Сжигаю.
— Что это?
— Крыса.
— А зачем?
— Подарок, — сказала Кира.
— Кто подарил?
— Те, кто боятся.
Он хмыкнул.
— Ты бы не шалила с этим. Скажут потом — чары какие-то.
— Пусть говорят.
— А если донесут княжичу?
— Значит, пусть.
Страж покачал головой.
— Дурная ты, — сказал он. — Надо терпеть тихо.
— Я терплю, — ответила Кира.
— Не вижу.
— Потому что вы не смотрите.
Он хотел что-то сказать, потом махнул рукой.
— Делай, что хочешь. Только пепел убери.
Кира дождалась, пока крыса сгорит, осталась только зола. Она собрала её в ладонь, тёплую, липкую.
Вернулась в каморку. На пороге стояли те же женщины.
— Что, избавилась? — спросила старшая.
— Да.
— И куда делась?
— В огонь.
— А пепел?
— Со мной.
Они переглянулись.
— Зачем? — спросила одна.
— Чтобы не вернулась, — ответила Кира.
— Смотри, чтоб и ты не вернулась, — прошептала другая.
Кира прошла мимо, не оборачиваясь. На лице щипал снег, за воротом холод, а внутри будто всё сжалось в один комок — ни злости, ни страха, только усталость, тугая, тягучая.
В каморке было тесно и сыро, воздух пропитался дымом, сладкой гарью, мёртвой шерстью. Она сняла накидку, встряхнула с волос снег, села на пол, высыпала из горсти золу — ещё тёплую, пахнущую костром. Аккуратно, не спеша, размазала её пальцем по полу, вывела кривой крест — не молитву, а просто знак, чтобы хоть как‑то отгородиться от того, что было ночью.
Потом легла, не раздеваясь, спрятала руки под голову, закрыла глаза. Долго слушала, как за стеной кто-то храпит, кто-то ворочается.
Сверху послышались осторожные шаги — лёгкие, как мыши в осенней трухе. Кто-то задержался над самой головой, потом, почти не дыша, прошептал.
— Не кричала?
— Нет.
— Значит, не человек.
А Кира лежала, слушала и думала только одно: «Теперь они будут бояться больше».
Наутро во дворе повисла та самая тишина — вязкая, тревожная, как перед бурей. Все ходили тише обычного, смотрели в сторону, будто каждый ждал, кто первый заговорит. Снег валялся кучами, вперемешку с грязью и золой, утоптанный так, что земля стала серой, тяжёлой, местами проступала старая солома. Над костром клубился сизый дым, тянулся полосой вдоль изгороди, в нём чувствовался не только обычный запах пепла, но и что‑то едва уловимое — палёная шерсть, горькая, чужая, неестественная нота.
Кира вышла из-под навеса. В руке сжимала комок серой золы, тёплой ещё, будто хотела унести с собой память о ночи или просто оставить знак. Она шла медленно, почти нарочно, чтобы никто не мог не заметить её шаги. Глаза по краям следили за ней — и те, кто скреб снег у ступеней, и та, что кормила кур, и даже мальчишка у ворот, притворяясь, что чистит сапоги.
