— У тебя сильный жар, — сказала она.
— А ты откуда знаешь? — спросил он, прищурившись.
— По глазам видно, — ответила она. — И кожа красная, как у ожога.
Он слабо усмехнулся, почти беззвучно, словно у него не осталось сил.
— Ты всё замечаешь, да? — сказал он.
— Это моя работа, — ответила Кира.
— Работа, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — А если я не хочу, чтобы ты работала надо мной?
— Тогда ты умрёшь, — сказала она.
Он посмотрел на неё долго, будто проверяя, врёт ли она.
— Тебе страшно? — спросил он.
— Нет, — ответила Кира.
— Врёшь, — сказал он.
— Немного страшно, — призналась она.
— Почему тогда пришла? — спросил он.
— Потому что никто больше не придёт, — ответила она.
Он отвёл взгляд и провёл рукой по лицу, словно стирая усталость.
— Все думают, что я сплю, — сказал он. — А я слышу, как они шепчутся под дверью. Говорят, что княжич болен, что его сглазили. Что ты.
— Что я ведьма? — подсказала Кира.
Он поднял голову, и в уголке его губ мелькнула тень улыбки.
— Так говорят, — подтвердил он.
— Пусть говорят, — сказала она.
— Тебе всё равно? — спросил он.
— Я привыкла, — ответила Кира.
— Быстро привыкла, — заметил он.
— Быстро учусь, — возразила она.
Он хмыкнул, затем схватился за виски, поморщившись от боли.
— Голова будто гвоздями пробита, — сказал он.
Кира подошла ближе, ступая на цыпочках, чтобы пол не скрипел.
— Можно посмотреть? — спросила она.
— Что? — переспросил он.
— Я проверю твой лоб, — пояснила она.
Он кивнул, не открывая глаз. Кира коснулась его лба тыльной стороной ладони. Кожа горела, словно раскалённый камень.
— Надо сбить жар, — сказала она.
— Чем? — спросил он.
— Холодной тряпкой, — ответила она.
— Делай, — сказал он.
Кира осторожно взяла кувшин с водой, склонилась к лохани, нашарила на полке грубую льняную тряпку. На ощупь она была жёсткая, пахла мылом и чем-то прелым. Кира опустила её в воду, подержала, выжала обеими руками так, что вода тонкой струйкой стекала обратно в кувшин.
Она подошла ближе к лавке, слыша, как половицы предательски скрипят под её шагами. Владимир всё так же сидел, не шелохнувшись, только грудь у него тяжело поднималась и опускалась, каждое дыхание резало тишину, словно он боролся за каждый глоток воздуха.
Кира опустилась на корточки рядом, медленно, чтобы не напугать. Осторожно приложила мокрую тряпку к его шее, чуть ниже уха. От ледяного прикосновения он резко вздрогнул, плечи его дрогнули, и по телу пробежала слабая судорога.
— Терпи, — сказала она.
— Я терплю, — ответил он. — Просто тряпка холодная.
— Так и должно быть, — пояснила Кира.
Наступила пауза. В углу потрескивали угли, их слабый свет дрожал на стенах.
— Ты не спишь ночами? — спросил он, не открывая глаз.
— Бывает, что не сплю, — ответила она.
— Думаешь обо мне? — спросил он.
— Думаю, как тебя вылечить, — сказала Кира.
— Лжёшь, — сказал он.
— Не лгу, — возразила она.
— Все лгут, — сказал он.
— Не все, — ответила Кира.
Он открыл глаза. Его взгляд был мутным, но цепким, словно он пытался разглядеть её мысли.
— Ты не боишься меня, да? — спросил он.
— Боюсь, — призналась она.
— А всё равно приходишь, — сказал он.
— Потому что иначе нельзя, — ответила Кира.
Он вздохнул тихо, словно сдаваясь.
— Ладно, делай, что хочешь, — сказал он.
Кира выжала тряпку, сменила её на новую. Её пальцы случайно коснулись его плеча — кожа была горячей и влажной.
Он чуть приподнял голову.
— Тяжело смотреть на меня, да? — спросил он.
— На что? — переспросила Кира.
— На меня, — сказал он. — Я не княжич сейчас, не герой. Жалкий.
— Я видела хуже, — ответила она.
— Где? — спросил он.
— Далеко, — сказала Кира.
Он усмехнулся, слабо, но искренне.
— Ты всегда так отвечаешь, будто не здесь живёшь, — сказал он.
— Может, и не живу, — ответила она.
Он снова закрыл глаза.
— Ты странная, — сказал он.
— Да, — согласилась Кира.
— И упёртая, — добавил он.
— Тоже да, — подтвердила она.
— Ладно, — сказал он, повернув голову и глядя на неё сбоку. — Если выживу, скажу Малуше, чтобы не трогала тебя.
— Это не нужно, — ответила Кира.
— Почему? — спросил он.
— Потому что она не поверит, если ты скажешь, — пояснила она.
Он усмехнулся, чуть шире.
— А ты поверишь, если я скажу, что мне жаль? — спросил он.
Кира замолчала, обдумывая его слова.
— Смотря чего тебе жаль, — ответила она.
— Что я сломал тебе жизнь, — сказал он.
— Никто её не ломал, — возразила Кира.
— Врёшь, — сказал он тихо, почти ласково. — Ты всегда врёшь, когда не хочешь плакать.
Кира отвернулась и сменила тряпку, стараясь не смотреть на него.
— Пей ещё отвара, — сказала она.
— Он горький, — пожаловался он.
— Потерпи, — ответила она.
Он взял чашу, сделал глоток и поморщился.
— Если я умру, ты будешь плакать? — спросил он.
— Нет, — ответила Кира.
— Опять врёшь, — сказал он.
— Я устану, а не заплачу, — пояснила она.
Он поставил чашу, обхватил голову руками и замолчал надолго.
— Не уходи пока, — сказал он наконец. — Здесь тихо, но страшно одному.
— Я посижу, — ответила Кира.
— Спасибо, — сказал он.
Она присела на лавку рядом, не глядя на него.
Пламя дрожало, отражаясь в его глазах. Дым медленно тянулся к потолку.
— Кира, — прошептал он, уже почти засыпая. — Если я умру, сожги меня чисто. Без песка. Только огонь.
Она ответила тихо:
— Ты не умрёшь.
Он не сказал ни слова — только дышал, тяжело и хрипло, но постепенно его дыхание становилось тише, ровнее, будто он боролся с собственным телом и, наконец, начал брать верх.
Кира осталась рядом, не решаясь уходить. Она сидела на полу, поджав ноги, локти упёрлись в колени, пальцы привычно сжали ткань юбки. Слушала, как за его спиной сперва мерцал, а потом медленно угасал светильник. Огонёк жалобно трепетал, бросая длинные тени по стенам, но вот и он исчез, и горница провалилась в густую, липкую темноту.
Она не двигалась, чувствуя, как тяжёлый, насыщенный жар от его тела медленно расползается по воздуху, наполняя комнату липкой вязкостью. Было душно — запах пота, влажного железа, будто ржавчина проступала сквозь доски, смешивался с травяной горечью отвара. За стеной, где‑то далеко, скрипел снег — коротко, будто кто‑то пробежал рядом, но никто не открывал двери, никто не звал.
Владимир всё ещё дышал неглубоко, иногда ловко спотыкался на вдохе, будто ему что‑то мешало, а потом опять переходил на ровное, тихое дыхание. Его веки дрожали, а лоб был весь мокрый, в каплях пота. Не открывая глаз, он медленно повернулся на бок, как человек, уставший до самого дна.
— Ты всё ещё здесь? — спросил он хрипло, почти не разлепляя губ.
— Да, — ответила Кира.
— Почему? — спросил он.
— Слежу, чтобы жар не поднялся снова, — пояснила она.
Он чуть качнул головой.
— Он не поднимется, — сказал он.
— Я не знаю, — ответила Кира.
— Всё равно сидишь, — заметил он.
— Уйти — хуже, — сказала она.
Он выдохнул резко, носом, будто хотел возразить, но не нашёл в себе сил для спора. Тяжёлый, отрывистый выдох растворился в темноте, как след в сыром воздухе.
Кира скользнула взглядом по его руке, что лежала на лавке так близко, что казалось — стоит потянуться, и можно коснуться. Пальцы нервно подрагивали, то сжимаясь, то вновь расслабляясь, будто от холода или внутреннего напряжения. Кира машинально потянулась, чтобы поправить мокрую тряпку у него на шее, но остановилась на полпути, не решаясь дотронуться.
В этот момент он резко открыл глаза — взгляд упал на неё, тяжёлый, но уже не враждебный. В этом взгляде не было ни недоверия, ни злости, только усталость, глубокая, пропитавшая все черты его лица. Глаза у Владимира были тусклыми, зрачки расширены, и в них отражался слабый свет, пробивающийся сквозь щели.
