— И не боишься? — спросил он.
— Боюсь, — ответила Кира.
— Тогда зачем пришла? — спросил он.
— Потому что ты не спал, — пояснила она.
Он кивнул медленно, словно обдумывая её слова.
— Непокорная, — тихо сказал он. — Такие долго не живут.
— Зато не зря, — ответила Кира.
Он перевёл взгляд на неё, затем обратно в огонь.
— Ты говоришь, будто знаешь, что такое «зря», — сказал он.
— Я знаю, — ответила Кира.
— Откуда? — спросил он.
— Просто знаю, — сказала она.
Он не стал уточнять.
Они долго молчали. Только огонь потрескивал, бросая свет на его лицо — бледное, с тенью синяков под глазами.
Владимир взял кувшин, налил воды и протянул чашу Кире.
Она не сразу поняла, что он делает.
— Пей, — сказал он. — Вода холодная.
— Я не хочу, — ответила Кира.
— Пей, — повторил он.
Кира сделала глоток и поставила чашу обратно.
— Всё равно горько, — сказала она.
— Отвар ещё чувствуешь? — спросил он.
— Да, — ответила Кира.
Он усмехнулся.
— Теперь мы оба на вкус одинаковые, — сказал он.
— Что? — переспросила Кира.
— Горькие, — пояснил он.
Кира не ответила. Он снова посмотрел в огонь.
— Скажи, — вдруг сказал он, не глядя на неё, — ты рассказываешь обо мне?
— Кому? — спросила Кира.
— Никому, — ответил он.
— Тогда нет, — сказала она.
— Даже Малуше? — уточнил он.
— Особенно ей — нет, — ответила Кира.
Он кивнул.
— Хорошо, — сказал он.
— А ты? — спросила Кира.
Он обернулся медленно.
— Что я? — переспросил он.
— Рассказываешь обо мне? — уточнила она.
Он чуть сжал губы, затем покачал головой.
— Нет, — ответил он. — О тебе молчат. Потому что не знают, что сказать.
— А ты? — спросила Кира.
— А я не знаю, что думать, — сказал он.
Наступила пауза, длинная и почти тяжёлая.
Кира смотрела в огонь, он — в стену.
— Почему ты всё время приходишь? — тихо спросил он.
— Потому что ты жив, — ответила Кира.
— А если бы я умер? — спросил он.
— Тогда бы не приходила, — сказала она.
Он хрипло засмеялся.
— У тебя всегда есть ответ, да? — спросил он.
— Почти всегда, — ответила Кира.
— И ты не боишься ошибиться? — спросил он.
— Боюсь, — призналась она.
— Но всё равно говоришь, — заметил он.
— Да, — подтвердила Кира.
Он смотрел на неё несколько секунд, затем устало сказал:
— Ладно. Сиди. Только молчи.
Кира кивнула, не отводя взгляда, и тишина в комнате снова стала ощутимой, почти тёплой.
Они сидели долго — каждый на своей стороне стола, будто разделённые полосой не света, а общего, невидимого утомления. Пламя в светильне трепетало, отбрасывая неровные тени по стенам: огненные пятна ползли по бревну, цеплялись за сучки, исчезали в углах. Где-то в темноте монотонно капала вода — то ли с протекающего потолка, то ли с небрежно оставленной чаши; этот звук сливался с дыханием, растворялся в сумраке.
Владимир опустил руку на стол, не глядя, будто сам не заметил этого движения. Кисть медленно легла на шершавое дерево, пальцы дрожали чуть заметно, и в этом жесте чувствовалась усталость, слишком глубокая для слов.
Кира машинально пододвинула чашу ближе — бесшумно, чтобы не спугнуть эту хрупкую тишину. Владимир кивнул ей, коротко, сдержанно, но в этом движении было что-то настоящее — почти благодарность, не нуждавшаяся в словах.
Снова всё стихло. Но теперь эта тишина была не тяжёлой и не неловкой — рабочей, наполненной, живой. В ней звучал не отказ, а принятие; словно оба, не сговариваясь, понимали — иногда молчание гораздо важнее любых разговоров.
Владимир прикрыл глаза, дыхание стало ровнее, глубже, плечи понемногу расслабились. Было видно, как ночь берёт над ним верх, медленно вытесняя боль и тревогу.
Кира осталась сидеть, не отходя, глядя на огонь, как будто пыталась прочесть в нём что-то важное. Пламя отражалось в её зрачках, лицо казалось отстранённым, но внутри всё было напряжено до предела.
«Он снова строит стену днём и рушит её ночью».
Она ничего не сказала. Только в этой общей немоте, в медленном, размеренном дыхании рядом они, казалось, понимали друг друга куда больше, чем могли бы объяснить за сотню чужих слов.
Глава 22. Чёрное зеркало
Кира стояла под раскидистым старым дубом, чёрным и толстым, будто выросшим из самой земли, с корнями, выползающими наружу. Верёвка грубо стягивала ей запястья за спиной — витки впивались глубоко в кожу, оставляя красные, тугие следы; руки уже давно не чувствовали ничего, только тупая, ноющая боль и холод поднимались по венам, как ледяная роса.
Толпа теснилась кругом, напирая неровной, живой стеной: одни кричали прямо в лицо — громко, разгорячённо, со злостью в голосе; другие пятясь, шептались за спинами, переглядывались, будто искали в её взгляде признание или испуг. Некоторые отводили глаза, но были и такие, что смотрели пристально, с чужой, почти жадной жестокостью. Между ногами мужиков стлался тяжёлый, сырой дым — костёр разгорелся плохо, сучья тлели и давали едкий дым, что полз по земле, поднимался к лицу, лез под веки, заставляя щуриться и моргать, сдерживая слёзы.
Перед ней, чуть впереди всех, стоял староста — согбенный, сгорбленный, будто сам вырос на этом же месте. Лицо его всё в глубоких морщинах, каждая складка как трещина в старой, пересохшей древесине. В руке — длинный посох, на конце которого, неестественно болтаясь, висела тряпка, пропитанная смолой; от неё тянуло густым запахом хвои и горечи. Староста не спешил заговорить, смотрел внимательно, тяжело, будто вчитывался в неё глазами, оценивая, сколько в человеке осталось стойкости перед чужим приговором.
— Мы не хотим проливать кровь, — сказал он сиплым голосом, — но оставить это нельзя. Дружинник мёртв. Его тело почернело, от него исходит смрад. Это не от богов.
— Не от богов! — отозвались голоса из толпы.
— Это от неё! — выкрикнула молодая женщина с красным платком на голове. — Я видела, как она кипятила ножи, словно в аду! Чистую воду брала, а в неё железо кидала!
— Молчи, дура, — зашипел кто-то рядом. — А вдруг и тебя заодно сожгут?
Грек-лекарь, опираясь на палку, выступил вперёд. Ветер трепал его седую бороду.
— Я предупреждал! — кричал он, поднимая руку. — Я говорил князю: она лечит не по науке! Она не читает молитвы, а бормочет непонятные слова. Это она сгубила твоего мужа, староста, сгубила!
— Я никого не сгубила! — крикнула Кира, но голос сорвался. — Он был заражён. В рану попала грязь, начался гной. Нужно было отрезать ногу, но вы мне не позволили!
— Что ты несёшь? — перекрестился кто-то в толпе. — Отрезать ногу живому человеку? Это сатанинское дело!
— Так не бывает, — буркнул староста. — Отнять ногу — значит отнять душу.
— Лучше потерять одну ногу, чем умереть! — выкрикнула Кира, но её слова потонули в гуле толпы.
Грек поднял обе руки, призывая к вниманию.
— Видите? Она не знает меры! Она кромсает плоть, как мясник. Разве это не ведовство?
— Ведовство! — подхватили голоса из толпы. — Сжечь её!
Кто-то бросил ком земли. Он ударил Киру в плечо, оставив грязное пятно на одежде.
— Я помогала, — хрипло сказала Кира, глядя прямо на старосту. — Я хотела спасти его. Он всё равно бы умер.
— Зачем тогда ты лезла в его тело ножом? — крикнул мужчина в потёртом кожухе. — Чтобы впустить злого духа?
— Чтобы выпустить гной! Чтобы облегчить его страдания!
— Облегчить? — взвизгнула женщина с платком. — Он умер в муках, а ты стоишь здесь! Смеётся, ведьма!
— Я не смеялась, — возразила Кира.
— А глаза? — выкрикнул другой голос. — Видели, как её глаза сверкают? Ночью она что-то шепчет!
— Я молюсь! — сорвалось с её губ. — Я просто молилась!
Староста поднял посох, и шум постепенно стих.
— Тише! — глухо произнёс он. — Пусть говорит грек. Он учёный.
