— Случайность, — сказала она сама себе. — Случайность.
Но утром, когда Кира выносила солому, у двери стояли две служанки, шептались и смотрели в сторону.
— Ночь-то тихая была? — спросила одна.
— Тихая, — ответила Кира.
— А то слышно было, как кто-то крутился, — сказала вторая с усмешкой. — Может, блох ловила?
— Может, — коротко ответила Кира.
— Ну, смотри, — добавила первая, — не проси потом новую солому. Жаловаться некуда.
Кира прошла мимо.
Через пару дней — навоз в сапогах.
Кира вставала ещё до рассвета, босыми ногами нащупывала сапоги под лавкой. Натянула их быстро, торопливо — пол холодный, щели тянут сыростью. Только ступила — сразу почувствовала, что внутри что-то скользкое, мягкое, вязкое. Запах ударил в нос, тяжёлый, навязчивый — ни с чем не спутаешь, будто сразу оказалась в хлеву.
Сняла сапоги на крыльце, подняла — внутри густая, липкая масса, тёмная, ещё тёплая, будто кто-то только что подсунул её, рассчитывая увидеть её реакцию. Навоз прилип к подкладке, размазался по пятке, между пальцами.
Кира выдохнула, опустила сапоги на порог, села на корточки, вытерла ладони о траву. На зубах проступила злость — не жгучая, не жёсткая, а усталая, вязкая, как эта жижа.
Она вошла в избу, оставив сапоги за дверью, шагнула на босую ногу по жёсткому полу. В комнате кто-то хихикнул, кто-то отвернулся, прижимая к губам ладонь.
Кира молча подняла ведро, ушла мыть сапоги за угол, не сказав ни слова. Ни обвинения, ни мольбы — только холодная решимость, что всё это надо просто пережить, пока не кончится.
— Кто это сделал? — спросила она.
— А чего ты орёшь? — ответила толстая. — У нас тут не конюшня.
— В сапоги навалили.
— Может, сама. — кто-то засмеялся — Вон, у тебя привычки городские, может, спутала.
— Зачем?
— А ты спроси у своих духов.
— У каких духов? — спросил кто-то.
— У тех, что тебе травы шепчут.
Смех усилился.
— Идите своей дорогой, — сказала Кира.
— Слышали? — передразнила одна. — Идите своей дорогой.
— Молчи, — рявкнула старшая. — Пусть сама разбирается.
Кира вышла.
Вечером в мыльне ей велели чистить овечью шерсть — работа долгая, трудная, вся в пыли и липкой ланолиновой смазке. Куча на полу казалась обычной, только присела Кира рядом — почувствовала: пальцы вцепились не только в жёсткие, жирные клочья, но и во что-то острое, сухое.
Разгребла шерсть ладонью — высыпался репейник, стебли с крючками, сухие колючки, забившиеся в самую сердцевину. Они цеплялись к коже, царапали ногти, кололи подушечки пальцев. Время от времени попадались длинные жёсткие остюки — от трав, что торчат на поле уже после сенокоса, — и каждый такой укол жёг, как игла.
Кира работала молча, не жалуясь — колола, вытаскивала, отбрасывала на край. Пыль забивала нос, щипала глаза. В груди нарастал глухой, жгучий гнев, но он не выливался наружу — только пальцы становились быстрее, жёстче, будто хотела перебрать всё сразу, чтобы уже не чувствовать ни шерсти, ни репейника, ни этого тоскливого запаха овчины и хлевного тепла.
К вечеру руки были исцарапаны, ладони горели, ногти сломались — но Кира всё равно сложила шерсть ровно, ни слова не сказав ни девушкам, ни бабе, что принесла этот ворох.
Взгляд её стал чуть жёстче, а шаг — тише.
— Вот, — сказала служанка, подавая чесалку. — Чеши, да поаккуратней.
— А раньше шерсть чистая была, — сказала Кира.
— Значит, грязная стала, — ответила та. — Ты ведь у нас счастье приносишь, да? Вот и почисти.
Кира вздохнула и начала. Колючки царапали руки, до крови.
— Глянь, глянь, — шептала одна из девок, проходя мимо. — Кровь идёт. Значит, работает.
— А может, от сглаза, — ответила другая.
— Может, и от сглаза, — усмехнулась первая. — У нас тут ведьма одна завелась, кровь чужую любит.
Кира не ответила. Чесала дальше.
Через день — разломанный веник под дверью.
Утро было мутное, сырое, в каморке тянуло от стены ледяным сквозняком. Кира, ещё не проснувшись толком, вышла на крыльцо и увидела: под самой дверью, поперёк порога, валялся веник — половина прутьев выдернута, ручка треснула, а сама связка растрёпана, будто кто-то с силой мял её и бросал об угол.
Кира молча наклонилась, взяла веник в руки. Щетина кололась, оставалась в ладонях, в волосах застряла пара жёстких палок. Порога под ним почти не было видно — только серая грязь и корни, да следы чужих ног.
Она посмотрела сначала на веник, потом на сам порог, как будто там должна была найти ответ — или хоть какое‑то объяснение, кроме самого простого: «убирай». В дверях послышался смешок, кто‑то шепнул за спиной, но Кира не обернулась.
Она присела, стала собирать рассыпавшиеся ветки, сложила их рядом с порогом. Взяла в руки остаток ручки, раздумывая, чинить веник или просто вымести руками.
Потом аккуратно, почти с уважением, стала убирать грязь этим поломанным веником — медленно, старательно, ни разу не оглянувшись на окна, где уже собрались чужие глаза.
— Что это значит? — спросила у стоявшей рядом девки.
— Это чтоб ушла, — ответила та. — Веник ломаный — к ссоре.
— А кто положил?
— Никто не знает.
— Все знают.
— А толку? Всё равно не докажешь.
Кира кивнула.
— Пусть.
— Пусть что?
— Пусть будет.
Девка посмотрела на неё странно.
— Ты что, не злишься?
— Нет.
— Почему?
— Потому что тогда вы победите.
Та замолчала, потом пробормотала.
— Говорят, ты не спишь ночами. Глядишь куда-то.
— Работаю.
— А что делаешь?
— Считаю.
— Что считаешь?
— Людей.
Девка отшатнулась.
— Сдурела, — прошептала и убежала.
Кира наклонилась, подняла веник, выбросила в печь.
Позже, в избе, за столом, когда все ели, одна из служанок сказала.
— Слыхала я, Малуша ей снова горшок мёду дала.
— Вот потому и терпит, — ответила другая. — Кто мёд ест, тот потом дерьмо выгребает.
— Может, она сама хочет.
— Сама? Ха! Не бывает такого.
— Всё равно — не человек, — толстая плюнула на пол. — Глядишь на неё — как на привидение. Ни слова, ни смеха.
— Потому что знает — слово скажет, потом утонет.
— Да утопить бы её, — сказала третья. — Чтоб не морочила головы.
Кира сидела в углу, слышала каждое слово. Не повернулась.
Она поднялась, поставила миску, вышла.
Дверь скрипнула. За спиной кто-то тихо сказал:
— Смотри, и вправду ведьма. Даже шагов не слышно.
Она вернулась поздно — изба была уже тёмная, в углу давно догорела тонкая лучина, воздух стоял тяжёлый, пропитанный сыростью и чем‑то угарным, будто зола за ночь просочилась сквозь стены. Кира скинула накидку, бросила её на край лавки, тяжело опустилась, потёрла плечи: всё тело ломило, в коленях стреляло от сырости, руки дрожали от усталости.
Она нащупала в темноте свой тюфяк — пальцы скользнули по грубой ткани, нащупали что‑то мягкое и неприятно влажное. Рука сразу вздёрнулась — ладонь осталась липкой, тёплой, будто окунула в простоквашу или сырую глину.
Кира медленно отдёрнула край тюфака, пошарила осторожно. Под тряпкой лежал комок — тряпичный, весь пропитанный какой‑то тягучей жижей, тяжёлый и холодный. Запах ударил в нос — кисловатый, почти как от прелого теста, с примесью сырого мусора.
Она замерла, только плечи вздрогнули от неприязни.
В комнате было тихо — только в щелях посвистывал ветер, а где‑то далеко поскрипывали половицы: кто‑то ходил на цыпочках, чтобы не разбудить никого, кто не должен знать, что эта ночь снова стала длиннее, чем обычно.
Кира встала, вытерла ладонь о край лавки, сложила мокрую тряпку в узел, бросила в угол. Потом снова присела, обняла колени, долго смотрела в темноту, пока глаза не начали видеть в ней светлые полосы — чужие лица, руки, что-то неясное, что нельзя прогнать, ни сказав, ни вытерев.
