— Эй, княжич, — окликнул Данило, тревога проступила в голосе. — Она ж не шевелится.
— Дышит, — отрезал Владимир, даже не взглянув в сторону.
— А если нет?
— Тогда узнаем на привале, — равнодушно ответил княжич.
— Холодный ты, — выдохнул Данило, уже не споря, а констатируя, словно про себя.
— Как лёд, — коротко согласился Владимир.
— Так легче, — пробормотал Данило, почти шёпотом.
— Кому? — спросил кто-то, и голос его был потерянный, хриплый.
— Всем, — просто сказал Владимир, и на этом разговор оборвался.
Наступила тишина, сухая, тяжёлая. Лес закончился внезапно, будто его отрезали топором, дорога пошла вниз, туман сгустился. Внизу, где-то за сырой дымкой, уже мерцали огни.
— Вон, — сказал кто-то, дрожащим голосом, будто не верил себе. — Город.
Владимир задержал взгляд на этих огнях, потом посмотрел на своих, на дорогу, и коротко бросил:
— Едем.
И Кира, болтаясь где-то между небом и землёй, между тяжёлым телом и сырой туманной пустотой, видела, как лес исчезает навсегда, а огни становятся ближе. И понимала — это не приближение города, не конец пути, а конец свободы, последний шаг за ту черту, откуда уже не бывает возвращения.
Часть 2. Терем. Глава 16. Золотая клетка на Горе
Киев гудел — глухо, вязко, как живое тело, полное дыма и голосов. Воздух стоял тяжёлый, давящий: пахло гарью, мокрой шерстью, дегтем, потом, хлебом, что пригорал где-то в печах, и сыростью от реки, тянущей снизу ледяным дыханием. В этом воздухе нельзя было дышать — только глотать его, будто грязь.
Кира едва держалась на ногах. Сапоги скользили по неровному настилу, доски были склизкие, почерневшие от дождя и помоев, и каждый шаг отдавался болью в коленях, тупой, упрямой, будто что-то ломалось внутри. Верёвки на запястьях распухли, пропитались кровью, кожа под ними содрана до живого, липла к мокрой ткани, и каждый рывок отзывался жгучим, резким уколом.
— Быстрей давай! — рявкнул один из стражей, дёргая её вперёд, словно зверя, которого ведут на торг. — Не в гости идёшь!
Она споткнулась, оступилась, чуть не рухнула лицом прямо в грязь. Второй, не замедлив шага, толкнул её в спину.
— Осторожней ты, — сказал первый, ухмыльнувшись. — Княжичу с синяками не покажешь.
— Да хоть с синяками, — лениво ответил второй, не глядя. — Ему не красоту смотреть.
— А ты откуда знаешь, что ему смотреть?
— А ты, значит, знаешь?
— Заткнитесь оба, — прошипела Кира, почти не своим голосом, и остановилась.
Стражник, что шёл ближе, на миг замер, потом хохотнул низко, коротко:
— Слышь, она ещё и говорить умеет.
— Ещё бы и кусалась, — добавил другой, хрипло усмехаясь. — Совсем бы как зверь была.
— Может, и кусаюсь, — выдохнула она, глядя на него снизу вверх, глаза её горели мутным блеском.
— Попробуй, — сказал первый, склоняясь ближе, почти касаясь её волос. Изо рта у него пахло мёдом и луком, этот запах был тёплый, тяжёлый, мерзкий. — Только зубы потом собирать будешь.
— Сказано же — не трогай её, — рявкнул сзади старший, хриплый голос с металлической усталостью. — Князь сам велел живую доставить.
— Да я и не трогаю, — отозвался тот, отступая, но не сразу. — Просто… любопытно.
— Любопытство у тебя до поры, — резко оборвал старший. — Шагай давай, нечего языком чесать.
Они снова потащили её вперёд. Город поднимался по склону, и чем выше — тем гуще становился дым, крепче вонь. Улица шла вверх, скользкая, слякотная, доски под ногами пропитаны чем‑то жирным, между ними сочилась тёмная жижа. Каждый шаг звучал шлепком, как по мясу.
По сторонам теснились дома — бревенчатые, с кривыми крышами, из щелей тянуло холодом и запахом хвороста. Где‑то за плетнём хлопали дверцы, визжали свиньи, лаяли собаки. Из-за оград выглядывали дети — в рваных рубахах, с испачканными лицами; один, не выдержав, швырнул комок грязи, попал ей в плечо, и рассмеялся тонко, зло.
— Глянь, вон, баба какая! — крикнул кто-то из‑за забора, и смех прокатился вслед, как камень по льду.
Кира не обернулась. Она шла, стиснув зубы, почти не чувствуя ног. Всё вокруг расплывалось в сером, мокром мареве — Киев жил, ревел, дышал, а она двигалась внутри него, как тень, чужая, бесправная, словно уже не человек, а кусок будущего, принесённый сюда силой.
— Ведьма! — крикнул мальчишка из-за плетня, и голос его резанул по сырому воздуху, как камышовый нож.
— Ведьма! Ведьма! — подхватили другие, их визг был тонкий, пронзительный, будто сам город радовался чужой беде.
— Да чтоб вас, — процедил один из стражей, бросив на детей тяжёлый взгляд. — Всё слышат, всё повторяют. Ни воли, ни ума.
— Не ведьма я, — тихо сказала Кира, но слова эти тонули в шуме, в гвалте голосов, в реве живого города.
— А кто? — спросил старший, не поворачиваясь. — Знахарка, что ли? Или баба лесная?
— Врач, — едва слышно ответила она, скрипя горлом, в котором застряла пыль дороги.
— Кто? — удивился тот, сбавив шаг.
— Лечу людей, — глухо выдохнула Кира, с трудом выговаривая слова.
— Ну-ну, — усмехнулся старший. — Вон и князь у нас лечит — только мечом, — бросил с ухмылкой, и остальные засмеялись, будто это была старая, многократно повторённая шутка.
Они подошли к воротам. Дубовые створки высились прямо перед ними, обиты железом, тёмные, холодные, как скала. На щитах — клочья меха, узлы из тряпок, ремни, амулеты, кресты и кольца из меди; всё это дрожало на ветру, цеплялось друг за друга, звенело, будто мёртвые хотели говорить. От свежего дегтя щипало в горле, стоял едкий, приторный запах, будто варили смолу.
— Отворяйте! — крикнул старший, рывком подтягивая Кирy ближе к воротам.
Сверху, из-за бревенчатого частокола, послышался голос — сиплый, осторожный, как у человека, что слишком часто видел смерть:
— Кто такие?
— С дружины княжича! Ведём пленницу, — отозвался старший, не терпя возражений.
— Какую ещё пленницу? — не сразу спросили сверху.
— С болота.
— С болот-то? — в голосе засел страх, будто с болот шло только худшее. — А может, чума с ней?
— Да чтоб тебе! — выругался старший, сплюнул в грязь. — Приказ княжич давал лично. Хочешь, сам спроси — он за спиной твоей!
Сверху что-то скрипнуло, покатилось по бревнам. Тяжёлая задвижка упала, и ворота, заскрежетав, начали открываться — медленно, с глухим, долгим стоном.
Внутри оказалось хуже, чем снаружи. Воздух был густой, тёплый, липкий, как в кузне, где куют чужую судьбу. Здесь пахло всем сразу: свежим мясом, прокисшим пивом, острым дымом, конской мочой, человеческим потом. По двору ходили люди — кто с вёдрами, кто с медными котлами, кто тащил доски, другой ругался, махая руками, всё смешивалось, двигалось, бурлило в едином, тяжёлом гуле.
— С дороги! — крикнул старший, сипло, скомандовал чужим голосом. — Проход княжичу!
Никто не сдвинулся. Толпа была густая, тугая, как вязкая река — одни махали вёдрами, другие таскали доски, кто‑то ругался, и только после того, как стражник пнул ведро, вода с грязью расплескалась по ногам ближайшего паренька, все наконец отшатнулись. Парень хотел выругаться, уже потянулся за словом, но, увидев Кирины связанные руки, осёкся — рот приоткрылся, но голос так и не вышел.
— А это кто? — спросил он, и по двору пробежал шёпот.
— Да ведьма, говорят, — хмыкнул кто‑то из-за спины, не глядя, с ленцой в голосе.
— Не ведьма, — снова выдохнула Кира, но голос был слабый, едва слышный среди шума.
— Да хватит тебе, — резко оборвал стражник, дернув её сильнее, словно устал от этого чужого, непонятного упрямства. — Всё равно никто не слушает.
Он дёрнул её за руку, рывком, будто хотел разом вытащить наружу всю боль этого дня.
— Сюда, — бросил через плечо одному из младших. — В гридницу веди.
— А если княжича нет? — неуверенно спросил тот, теребя край рукава.
— Есть. Слышал — только что вернулся, — отрезал старший, не терпя лишних слов.
