От последних слов зело нахмурился енерал Гордон. Доселе он, в отличие от боярства, был весьма спокоен. Понятно: этот немец за плату служит, на что ему поместья и вотчины! Но отдавать своих людишек боярам он, кажись, не намерен.
«А может и впрямь эти бояре своих холопьев сюда перевезут? — возрадовался в душе старик. — От то было бы славно! Пополнилась бы земля чернорусская новыми душами. А холопство… Вода Черной реки его на раз смывает. Главное, чтобы бояре о том подольше не проведали».
Но, похоже, московиты слабо верили в возможность доставки на Амур многих сотен крестьян. Они ведь сами проделали этот путь через всю Сибирь и отлично понимали, как то непросто.
— Много ли народу живет на Руси Черной? — вопросил малолетний севастократор.
— Русских людей — тысяч с десять-двенадцать. Дауров — пашенных и конных — тоже около десяти тысяч. Прочих народов и народцев — орочонов, нани, ламутов, гиляков, удэ, воцзи, куру — может, еще тысяч десять. Есть такоже лихие люди, старатели воровские — но кто им счёт ведёт?
— Тридцать тысяч душ на всю эту землю? — Петр пытливо вгляделся в чертеж. — Как мне видится, нехватки в земле для них нет. Разве придут они к моим боярам внаём?
— Как позовёте, — пожал плечами Демид. — Я же вправду рёк: землица там наилучшая, лето длинное, во многих местах уже готовые поля, что особого труда не требуют… Это вам не тайгу корчевать. Так что, ежели тяжким оброком шею не сдавите — можа, людишки и пойдут…
Говор над столом снова стих.
— Ну, так как? — не выдержал Большак. — Пойдет ли такой Ряд?
— Надобно насчёт земель убедиться своими глазами… — завилял молодший Нарышкин (как там его… Мартемьян?), но царевич резко хлопнул ладонью по подлокотнику.
— Большак сказал своё слово! Покуда его слову — вера! Ежели обманом его обещания окажутся — тогда ужеИ́наче поведём разговор.
Мальчишка обратился к Демиду.
— Земля, с твоих слов, щедрая. И ежели так оно и выйдет — то грех такую не приять. Но есть ещё потребность великая. Со мной войско немалое, со мной люди служилые — и я, как севастократор, обязан их службу оплачивать.
— Ты, царевич, из таковских, значит? — улыбнулся Дёмка. — Тебе палец — а ты и руку цап?
Нарышкин-старший уже надул пузо, дабы заорать, но Пётр остановил его движением руки.
— Я ж тебе всё злато темноводское отдаю. Кто, окромя далёкой Гишпании, такое богатство имал?
— До злата ещё далеко, Большак, — очень по-взрослому вдруг покачал головой царевич. — Много времени сбор злата займёт.
— А сейчас нешто у тебя казны своей нет?
— Нет, ты кто такой, чтобы в дела государевы лезть⁈ — Иван Нарышкин таки успел вклиниться и заорать своим тяжким гласом, даже царевич его не остановить не смог. — Не про тебя та честь! Есть казна, нет казны…
«Похоже, послал венценосный брат Петрушку на восход, в одних портках, — прищурился драконовский атаман. — Либо же казна севастократорова быстро к ручкам боярским прилипла».
Потом ещё подумал и подытожил: «Инда и то, и сё враз случилось».
А старший брат Нарышкин продолжал разоряться, старательно не глядя на Петра (а то вдруг опять заткнёт):
— Ты, Большак, коли не знаешь дел державных, так и не лезь! Или воевода на место едет со своей казной? Нет, дурак, он на воеводстве сидит и с ево кормится!
— Вот от тех пуз откормленных народишко с голодухи загибается! — Ивашка с ужасом понял, что это уже он сам в свару влез. — Так ты знай, боярин: на Руси Черной тако не будет!
— Сколь тебе потребно, севастократор? — дивно, но на сей раз всех оборвал Дёмка Дурнов. — Ежели на общий круг.
Царевич, оттиснутый в ходе ругани на зад, замешкался. Повернулся сперва к немцу.
— Государь-севастократор! — с поклоном встал енерал Гордон. — Во вверенном мне регименте, с учётом хворых и не строевых, ныне наличествует сержантов счётом 45, фюреров и фурьеров — 49, капралов — 73, флейщиков 53, барабанщиков — 10, строевых солдат — 603…
— Патрик! — слегка раздраженно остановил того мальчишка. — Реки, сколько всего?
— Поскольку вдовы и сироты нашего попечения оставлены за Камнем, — не смутясь, продолжил немец. — То годовое жалование моего регимента — 10 852 рубля.
Ивашка уважительно присвистнул. Дорога игрушка — этот Бутырский полк.
— Мартемьян! — поворотился царевич. — Что по моей личной Преображенской сотне?
Молодой боярин с щегольским чубом, ладно торчащим из-под боярской шапки, спешно встал и, не больно раздумывая, пальнул:
— Пять тыщ, Пётр Алексеевич!
«А сотня-то разов в восемь полка меньше… — задумался Злой Дед. — Да и сумма такая… больно округлая. Немец вон, чуть не до копейки счёл, а этот — „пять тыщ“. Крохобор…».
Следующим, к кому обратился Петрушка — боярин Долгоруков. Тот, оказывается, за личный двор севастократора отвечает. За всех, кто царёву брату в рот глядит, словеса лепые речёт и со стола евонного кормится, чтоб бока лоснились.
Владимир Долгоруков назвал 3000 рублей. Покуда тот ещё хмурил свой боярский лоб, Демид уже достал из поясной сумки листки бумажные — порезанные и в книжицу сшитые — и свинцовое писало. Тут же принялся штырьком цифирь выводить, да брови хмурить.
— 18 тысяч и 852 рубля, — подвел он итог. — Это в серебре?
Царевич кивнул. А Дёмка принялся дальше чиркать. Артемий-Ивашка понимал, почему. Монеты российские на Амуре водились. И перечеканенные старые ефимки и новые, что с клеймом. Конечно, ни те, ни другие на рубль не тянули. Ибо в стакопеешном рубле положено быть не менее 10 золотникам серебра (если точнее, 45 граммов — прим. автора). А в ефимке, даже необрезанном, тех золотников примерно 7. Только Дёмка сейчас даже не в ефимки переводил. Совсем мало тех было в Темноводье. Даже меньше, чем никанских лянов. Те, потяжельче ефимков, да не сильно — всего 8 золотников. Хотя, ляны вообще штука ненадежная — вес у их в разных частях Никани разный, и доля серебра такоже разнится.
Да и не выйдет этими лянами рассчитаться. Ведь азияты эти — что богдойцы, что никанцы — страшно над своим серебром трясутся и не любят его на вывоз отдавать. Потому по Амуру больше ходят медные да бронзовые дырявые монетки: муньки чосонские и вэньки никанские. Так что, если по всему Темноводью пройтись, вряд ли, выйдет собрать столько серебряных лянов, чтобы севастократора содержать. Это ж 23 тысячи лянов! Значит, один возможен способ оплаты — золотом. И Дёмка, бубня под нос свои расчёты, то подтверждал.
— Серебро общим весом выходит почти 53 пуда… — он поднял голову и вопросительно покосился на Ивашку. — А почём у нас золото на ярмарке ныне шло?
Злой Дед пожал плечами. Но, конечно, он знал!
— Коли шихта да песком — то одна к двенадцати шла. А ежели отлитое золото — то одна к пятнадцати. Могло и выше.
— По пятнадцати сочтем! — решительно черканул по бумажке Большак. — Выходит… Три с половиной пуда золота.
Черноруссы озадаченно посмотрели друг на друга. Немалые деньжищи. Особливо, когда Хехцирская ярмарка все излишки выбрала.
— Я дам тебе два пуда, Пётр Алексеич, — решился, наконец, Демид. — Того, по твоим же словам, должно хватить более чем на полгода. Ежели у тебя самого есть что-то — то и год протянете. А там уже пора старательская начнётся.
— Яко ты складно всё посчитал, Большак! — царевич, казалось, забыл о деньгах, поедая глазами Дёмкины листочки.
— Это числа, — улыбнулся Демид. — Особые значки такие.
— То я ведаю, — фыркнул Петрушка. — Тиммерман меня цифири обстоятельно обучил. Но то, как ты споро большие величины исчисляешь — мне незнакомо.
— Отец так научил. А я Большаком токмо и делаю, что считаю. И когда отец на Черной реке верховодил — тоже помогал ему счислять.
— Научишь меня? — малолетний царевич всем телом подался вперёд.
— Конечно… — слегка растерялся Демид. — Только что по казне-то?
— Приму два пуда, — отмахнулся, как от неважного севастократор. А потом повернулся к Ивану Нарышкину и сказал совсем другим голосом. — А по остаткам казны я опосля особо всё обговорю. Думаю, сыщется.
