Дружина веселилась с размахом: кто‑то бил кулаком по столу, требуя продолжения рассказа, кто‑то громко спорил о том, чья сабля острее и чья кровь гуще. Смешались голоса — один перекрикивал другого, кто‑то подпрыгивал на лавке, сотрясая посуду и выливая мёд на соседей.
В самом конце длинного стола, под самой стеной, гусляр перебирал струны: сиплый голос его вырывался из-за хмельной суеты, тонко, неровно, будто и сам был пьян. Рожок протянул низкую, густую ноту, от которой в груди дрожало, как от хорошего вина.
В этот момент княжич поднял свой кубок — в руке кубок играл светом, на щеке вспыхнул отблеск огня. Тишина не наступила, но шум стал глуше, будто все ждали его слова или нового знака к веселью.
— За мир с Полоцком! — крикнул княжич громко, перекрывая весёлый гомон. — И за тех, кто умеет держать слово!
Гул усилился, кубки взлетели в воздух, мёд полился через край, залив столы, лица, усы. Все разом пили, перекрикиваясь, кто‑то хлопал соседа по плечу, кто‑то склонился, чтобы перехватить падение чаши.
У дальней стены стояла Рогнеда, держа в руках тяжёлый кувшин с травяным отваром. На ней была простая льняная рубаха, тонкая, просвечивающая, босые ступни слегка дрожали от холода, волосы сползли на плечи тёмным облаком. Она стояла, почти не шевелясь, только пальцы крепко вцепились в ручку кувшина.
Княжич нарочно выбрал момент, когда в гриднице было особенно шумно, и, поднявшись, выкрикнул:
— Эй, Марена! Подойди-ка сюда.
Марена вздрогнула, будто её окликнули во сне, но всё же подошла, тихо ступая по половицам. Это была дочь боярина — лицо её было белым, как воск, губы плотно сжаты, глаза опущены к полу, в плечах — ни тени гордости, только усталое смирение.
— Не бойся, — сказал он, усмехнувшись, взял нож и отрезал кусок мяса со своего собственного блюда. — Ты должна знать, каков княжий стол на вкус. Открой рот.
Она послушно открыла рот.
— Вот так. Хорошо, — сказал он, положил ей кусок в рот и подержал пальцы чуть дольше, чем следовало. — Видишь, ничего страшного.
Раздался смех. За столом кто-то крикнул.
— Княжич, поосторожней! Батя её видит!
— Пусть смотрит, — ответил Владимир, не оборачиваясь. — Пусть учится, как заключают дружбу.
Марена сглотнула, кашлянула и тихо шепнула.
— Княжич, не надо.
— Надо, — отрезал он. — Улыбнись.
Марена натянула на лицо улыбку — неуверенную, едва заметную, как тонкую трещинку на стекле. Губы дрогнули, но глаза оставались опущенными, ресницы отбрасывали длинные тени на щёки.
Владимир резко обернулся в сторону Киры, будто заметил её случайно — взгляд скользнул по залу, задержался на ней на миг. Она стояла у стены, всё так же недвижимо, с кувшином в руках, не выдав ни одним движением своих мыслей.
Он прищурился, что-то быстро решил для себя, и снова, перекрывая шум и песни, крикнул на весь зал.
— Добрыня! А где твоя дочь, та, что поёт, как соловей?
Толпа засмеялась, и кто-то подтолкнул вперёд чернобровую девчонку.
— Вот она!
— Подойди, — сказал Владимир.
— Я не умею, — прошептала она.
— Умеешь. Все умеют, — ответил он, поймал её за косу и притянул ближе. — Пей.
Он поднёс ей кубок и придержал подбородок. Девчонка дрожала, словно щенок.
— Пей, не бойся, — сказал он.
Она отпила глоток, и мёд потёк по её подбородку.
— Вот, смотри, — засмеялся Владимир. — Разлила княжий мёд!
Смех раздался грубый и гулкий. Он провёл пальцем по её шее и стёр липкий след.
— Ладно, ступай, — сказал он.
Она отступила, низко кланяясь. Владимир снова посмотрел на Киру. Она стояла всё так же ровно, с глазами, холодными, как лёд.
«Ничего. Не дрогнула», — подумал он.
— Эй! — крикнул он громче. — Кира, сюда!
Кира подошла медленно, будто шла через воду.
— Налей, — сказал он.
Она налила в его кубок отвар.
— Ты не трусишь? — спросил он.
— Нет, — ответила она.
— А зря, — сказал он, усмехнувшись. — Здесь страшнее, чем под дубом.
— Я вижу, — ответила она.
— Ха! — хохотнул кто-то из дружины. — Вот смелая-то!
— Молчи, — сказал Владимир, даже не повернув головы.
Он протянул кубок ей.
— Пей, — потребовал он.
— Нет, — ответила она.
— Почему? — спросил он.
— Потому что ты уже пил из него, — сказала она.
— И что? — уточнил он.
— Я не пью после тебя, — ответила она.
Наступила тишина, сразу, будто воздух вынули из гридницы.
— Ты холодная, — сказал Владимир наконец. — Лёд, а не женщина.
— Ты сам сделал меня такой, — ответила она.
— Я? — переспросил он.
— Да, — подтвердила она.
Он чуть подался вперёд.
— Думаешь, я играю? — спросил он.
— Думаю, да, — ответила она.
— Ты ошибаешься, — сказал он.
— Тогда что это? — она кивнула на стол, где девчонки сидели, опуская глаза. — Что ты делаешь?
— Я веселюсь, — ответил он.
— Ты мстишь, — возразила она.
— Глупости, — сказал он.
— Нет. Ты мстишь, потому что не можешь ударить, — ответила она.
Он выдохнул.
— Осторожнее, Кира, — предупредил он.
— Я не говорю неправду, — сказала она.
Он встал и шагнул ближе.
— Замолчи, — сказал он.
— Нет, — ответила она.
— Замолчи, я сказал, — повторил он.
— Нет, — ответила она.
— Думаешь, я не могу заставить? — спросил он.
— Ты можешь, — ответила она.
— Так чего ты добиваешься? — спросил он.
— Чтобы ты понял, что мне не больно, — сказала она.
Он на секунду замер, а потом резко ударил кулаком по столу. Кубки подпрыгнули, мёд пролился.
— Прочь! — крикнул он.
Кира не пошла.
— Я сказала то, что есть, — ответила она.
Он молчал. Его глаза были чёрными, без блеска.
Дружинники переглянулись. Один из них тихо сказал:
— Княжич, может, хватит уже?
Владимир резко обернулся.
— Ты мне что, совет даёшь? — спросил он.
— Нет, я, — начал тот.
— Сядь, — приказал Владимир.
Все замолкли. Только гусляр, не понимая, ещё тянул струну, пока Владимир не бросил ему:
— Замолчи!
Звук оборвался.
Владимир снова повернулся к Кире.
— Иди, — сказал он.
Кира молча кивнула и пошла к двери. Когда она выходила, он сказал тихо, так, что слышала только она.
— Ещё раз так — не прощу.
Кира остановилась.
— А ты уже всё сделал, Владимир, — ответила она.
Он не ответил, не сдвинулся с места, только взгляд остался прикован к двери, за которой исчезла Кира.
Кира молча вышла, не оборачиваясь, дверь за её спиной закрылась тихо, без скрипа.
Владимир остался стоять в той же позе, долго смотрел на притихшую гридницу, потом медленно повернулся к столу, взял свой кубок и сделал глоток. Мёд оказался непривычно горьким — вязкая сладость смешалась с чем-то острым, терпким, оставив на языке неприятный привкус.
Дружина замерла, будто боялась даже дышать громко. В зале повисла тревожная, вязкая тишина, нарушаемая лишь шумом огня да редким постукиванием чаш по столу. Только на другом конце стола кто-то, наклонившись к соседу, едва слышно прошептал.
— Не женщина она. Колдовка.
— Да, — тихо ответил Владимир, не глядя. — И вот с этим беда.
Гусляр всё ещё тянул струну, пока кто-то не крикнул.
— Падает! — и стукнул кулаком по столу.
Дочь Добрыни, та самая чернобровая, вдруг осела прямо со скамьи. Кубок опрокинулся, мёд пролился ей на грудь. Её глаза закатились, губы побелели.
— Ты перекормил её, княжич! — выкрикнул кто-то с краю. — Или сглазили!
— Отойдите, — рявкнул Владимир, но никто не двинулся.
Бояре попятились, дружинники переглядывались. Волхв вылез из-за столба и поднял руки:
— Богам не угодно! Это порча! Надо кровью очистить, иначе всем будет беда!
— Замолчи, старый! — кто-то бросил кость, попав ему в плечо.
Девушка хрипела, глотая воздух, судорожно сжимала руками шею — на бледной коже уже выступили красные полосы от собственных ногтей, дыхание становилось всё прерывистее. Глаза округлились, губы посинели, отчаяние скользило по лицу, словно волна.
