Когда она вышла, Владимир всё ещё стоял посреди залы — среди клубящегося дыма, пролитого мёда, разбросанных костей и объедков. Его взгляд упёрся в следы, оставшиеся на досках, будто хотел что-то в них разглядеть, понять, как теперь быть. И чем дольше он смотрел, тем яснее понимал: не простит ей ни одного слова, ни одного взгляда — но и без неё не сможет.
Дочь Добрыни уже поднялась с пола, тяжело дыша, опираясь обеими ладонями о доски. Щёки у неё были мертвенно-бледные, губы дрожали, глаза мутно блестели, будто всё происходящее было сном или наваждением.
Кира, проходя мимо стола, оперлась ладонями о край — на коже осталась липкая смесь мёда и крови, след от сегодняшнего вечера. Спина её была прямая, взгляд — твёрдый, лицо бледное и упрямое.
Толпа не смела поднимать шум. Даже самые пьяные бояре замолчали, будто что-то невидимое держало их за горло. Только где-то в углу, в тени, кто-то хрипло сказал, словно подводя итог всему, что случилось.
— Вот это сила.
Кто-то другой прошептал:
— Не княжич спас — баба.
— Молчи, — ответили ему. — Жить хочешь?
Кира выдохнула и вытерла руки о подол.
— Всё, — сказала она тихо. — Её не трогать. Дать воды. Потом отвар.
— Да кто ты такая, чтобы приказывать? — буркнул один дружинник, но не двинулся.
— Та, кто умеет лечить. А ты стой, — ответила она.
Девушка на полу схватила Киру за руку.
— Не уходи, — прошептала она.
— Тише. Всё хорошо, — ответила Кира.
— Спасибо. Ты как мать, — прошептала девушка.
Кира не сказала ни слова, только коротко кивнула, и аккуратно, почти ласково, убрала с дрожащей руки девушки свои пальцы. Она стояла, чуть склонившись вперёд, в напряжённой тишине, где каждый шорох казался слишком громким.
Где-то за столом раздался сдавленный смешок, почти шёпот, но сразу же оборвался — все замерли, когда Владимир поднялся. Сначала его ладонь легла на стол, сильная, бледная, с сжатыми пальцами. Затем распрямились плечи, и, будто преодолевая тяжесть, он выпрямился весь, возвышаясь над остальными.
В руке его, туго сжатой, кубок тихо звякнул, обдав залу кратким звоном серебра — этот звук разнёсся по гриднице, сразу возвращая всех к молчаливому вниманию.
— Сядь, княжич, — сказал кто-то осторожно. — Всё ведь кончилось.
Он не ответил — только смотрел, взгляд его становился всё тяжелее, острее, и в этой тишине все замерли, словно воздух стал гуще и плотнее.
Кира кожей ощутила этот взгляд, жёсткий, тянущий куда-то внутрь, будто он пытался силой воли согнуть её, сделать послушной. В этом взгляде не было одной только злости — было что-то глубже, давящее, холодное, не оставляющее ей ни шага назад.
Владимир медленно сделал шаг вперёд — шкура под ногами сдвинулась, скользнула, раздался тихий, неприятный звук. Второй шаг — и люди вокруг будто бы сами собой расступились, спины сутулились, головы опускались, никто не осмелился задержать взгляд.
В центре гридницы остались только он и Кира — все остальные отошли, растворились в полумраке, будто их и не было.
— Владимир, — тихо сказал Добрыня. — Не тронь. Она.
— Молчи, дядька, — отрезал Владимир.
Он подошёл.
— Встань, — сказал он.
Кира поднялась медленно, без поклона.
— Что это было? — спросил он.
— Лечение, — ответила она.
— Это я вижу. Я спрашиваю, зачем? — уточнил он.
— Потому что я могла, — сказала она.
— Могла? — он усмехнулся, но в глазах ничего не двигалось. — Потому что могла.
Он посмотрел на девушку, которая ещё дышала тяжело.
— Ты её спасла, — сказал он.
— Да, — ответила она.
— Ту, что я выбрал, — добавил он.
— Неважно, кого. Она человек, — сказала она.
Он кивнул.
— Человек, — повторил он, словно пробуя слово. — А я кто тогда?
— Ты княжич. Тебя это всегда спасает, — ответила она.
— Не всегда, — сказал он, посмотрев прямо в глаза. — Не с тобой.
Никто не дышал. Он сделал ещё шаг, теперь так близко, что Кира чувствовала жар от его плаща.
— Ты смотришь прямо, — сказал он глухо. — Даже сейчас.
— А зачем смотреть вниз? — спросила она.
— Чтобы жить, — ответил он.
— Я живу, — сказала она.
— Пока что, — добавил он.
Она не отвела взгляда.
— Ты убьёшь меня? — спросила она.
— Нет, — ответил он.
— Почему? — уточнила она.
— Потому что не знаю, как, — произнёс он тихо, почти себе.
Сбоку кто-то кашлянул, не выдержав тишины. Владимир резко обернулся:
— Вон отсюда, все! — крикнул он.
Лавки заскрипели, сапоги застучали. За минуту в гриднице остались только трое — он, Кира и всё ещё бледная дочь Добрыни.
— Она не должна была умирать здесь, — сказал Владимир наконец. — Не в моём доме.
— И не умерла, — ответила она.
— Благодаря тебе, — сказал он.
— Благодаря травам, — возразила она.
— Нет, — сказал он, сжав кулак. — Благодаря тебе. И все это видели.
— Пусть видят, — ответила она.
— Ты не понимаешь, — сказал он, и голос стал глуше. — Я хозяин этого дома. Моё слово — закон. А сегодня.
Он осёкся и махнул рукой.
— Сегодня ты сделала всё сама. И мне теперь говорят, что сила у тебя, — продолжил он.
— Пусть говорят. От слов ещё никто не умер, — ответила она.
— Умирают, — сказал он, глядя прямо, не мигая. — Иногда даже быстрее, чем от ножа.
Кира молчала.
— Я не боюсь тебя, — сказал он.
— А должен? — спросила она.
— Нет. Но понимаю, что не могу взять, — ответил он.
— Я и не вещь, — сказала она.
Он усмехнулся беззвучно.
— Знаешь, что самое смешное? — спросил он. — Все они — бояре, дружина, даже волхв — все сейчас верят, что боги говорят через тебя.
— А ты? — спросила она.
— А я знаю, что нет, — ответил он.
— Тогда чего ты боишься? — спросила она.
Он отвернулся, прошёл к столу и поставил кубок. Звук серебра о дерево ударил, как меч.
— Потому что всё равно не могу не бояться, — сказал он.
Он посмотрел на ладонь — кровь выступила на костяшках. Он медленно вытер её об столешницу.
— Уходи, — сказал он.
— Ты уже говорил, — ответила она.
— Тогда иди сейчас. Пока я молчу, — сказал он.
Кира повернулась к двери. Когда она проходила мимо него, он вдруг тихо сказал:
— Ты меня победила. В моём доме.
— Я никого не побеждала, — ответила она.
— Не лги, — сказал он.
Кира остановилась.
— Я просто спасла жизнь, — сказала она.
— Вот именно, — сказал он. — Спасла. Не мне.
Кира не обернулась, не сказала ни слова. Она ушла тихо, шаги её стихли за дверью — только после этого Владимир остался один в опустевшей гриднице.
Он стоял несколько секунд неподвижно, плечи напряжены, дыхание сбилось. Затем сжал кулак до боли и с силой ударил по ближайшему бревну стены. Дерево глухо отозвалось, и на шероховатой поверхности осталось тёмное, неровное пятно крови — багровое, словно печать.
Снаружи всё было спокойно, только свечи потрескивали, а в тёмных углах слышался осторожный шёпот. Но в тереме больше никто не заговорил о том вечере. Все молчали — и лишь память о случившемся затаилась в каждом, в каждом взгляде, в каждом движении, будто незримая тень, от которой нельзя было уйти.
Глава 25. Битва воли
Пар висел в избе тяжёлым облаком, наполняя пространство нестерпимым жаром, от которого дрожали стены и тускло блестели закопчённые брусья потолка. Воздух был насыщен острым, навязчивым запахом ржавого железа, густым смрадом гноя и терпкой свежестью измятой травы, будто кто-то только что сорвал её и бросил в кипяток. Каждый вдох отдавался в горле вязкой горечью.
Из тёмного угла, скрытого за старым, покосившимся сундуком, доносились тихие, судорожные стоны — голос был сбивчивым, будто в нём боролась боль и стыд. Он прерывался на резких вздохах и снова замирал, сливаясь с треском огня в печи.
Кира стояла у очага, сутулая, с вздрагивающими плечами, крепко сжимая в руке тёмную деревянную ложку, такую же гладкую и старую, как сама изба. Она медленно поднимала крышку с массивного чёрного котла, из которого валил густой пар, обдавая лицо жаром. Глаза её блестели тревогой и усталостью, под ресницами запотевал пот.
