Кира появилась рядом неожиданно — никто не заметил, как она оказалась в гуще людей, её шаги были тихими, почти неслышимыми на фоне всеобщей суеты. Не колеблясь, она протиснулась сквозь плечи, отодвинула в сторону парня в кольчуге — тот поскользнулся, не ожидая такого напора, и отступил, оторопело глядя на неё.
Кира склонилась к девушке, одной рукой уверенно придерживая её за плечи, другой быстро расстёгивая ворот и пробираясь к источнику беды. В зале стало ещё тише, будто все разом задержали дыхание, следя за каждым её движением.
— Уйди, — сказала она.
— Нечего бабе здесь, — начал он.
— Уйди, я сказала, — повторила она.
Он, немного опешив, отошёл в сторону, уступив место, — кольчуга заскрипела по полу, и парень, всё ещё не веря, оглянулся через плечо.
Кира не колебалась ни мгновения. Она опустилась на колени перед девушкой, быстро и уверенно, будто действовала на автомате, не думая о взглядах и толпе вокруг. Одним движением она разорвала ворот рубахи у девушки, ткань треснула под её руками — грубый лён расползся, открыв худую, бледную шею и верх груди, где уже начали проступать багровые пятна от удушья.
Пальцы Киры, привычные к работе, двигались ловко и быстро, в зале стояла напряжённая тишина, как перед бурей.
— Тихо, дыши, — сказала она тихо, почти шёпотом, хотя та не слышала. — Сейчас всё будет хорошо.
— Что она делает? — пробурчал кто-то.
— Смотри, тронет — и ей конец, — сказал другой. — На княжеском пиру порчу трогать — себе яму копать.
Кира не слушала. Она положила ладонь на лоб девушки, потом на шею.
— Пульс слабый, — пробормотала она. — Горячо. Дайте воды.
— Чего? — переспросил кто-то.
— Воды, быстро! Холодной! — потребовала она.
Кто-то из слуг метнулся. Владимир смотрел молча, не двигаясь.
— Не трогай её, — сказал он глухо. — Отойди.
— Поздно отходить, — ответила она.
— Я сказал, — начал он.
— Она умрёт, если я сейчас ничего не сделаю, — сказала она.
— Это не твоё дело, — ответил он.
— Тогда чьё? Волхва с ножом? — спросила она.
Волхв шипел себе под нос, тряся амулетом.
— Надо кровь пустить, — бормотал он. — Пусть кровь течёт, уйдёт порча.
— Замолчи, — отрезала Кира.
Слуга принёс воду. Кира обмакнула лён и приложила к вискам девушки.
— Ещё, — сказала она ровным, почти врачебным голосом. — Осторожно.
Кира достала маленький мешочек и рассыпала порошок в ладони.
— Что это? — спросил Владимир.
— Белена и мята, — ответила она.
— Яд? — уточнил он.
— Лекарство, — сказала она и посмотрела на него. — Хочешь — понюхай.
Он молчал.
— Подними ей голову, — сказала Кира.
— Не стану, — ответил он.
— Тогда стой и смотри, как она умирает, — сказала она.
Дружинник, стоявший ближе всех, вдруг глухо выругался, с шумом опустился на колени рядом. Его руки — крупные, неловкие — осторожно приподняли голову девушки, запрокинули её назад, чтобы она могла дышать. На мгновение взгляд его пересёкся с Кириным: тревога и растерянность в глазах, но он больше не мешал.
Кира, не тратя времени на объяснения, одной рукой придерживала подбородок девушки, а другой быстро достала из-за пояса маленький пузырёк. Осторожно, капля за каплей, влила тёмную, горькую жидкость между сжатыми губами. Голова девушки запрокинулась безвольно, губы были холодными, дыхание всё ещё рваное, но жидкость стекала по языку, и на мгновение в зале стало так тихо, что слышно было только, как кто-то нервно перебирает рукоять меча.
Взгляды дружинников устремились на Киру — теперь все ждали, что будет дальше.
— Глотай, давай, глотай, — сказала она.
Девушка всхлипнула и закашлялась.
— Всё, всё, — Кира придержала её. — Тише. Всё хорошо.
Мгновение — и в гриднице повисла тишина. Только тяжёлое дыхание девушки.
— Очнулась! — выкрикнул кто-то.
— Слава Перуну! — отозвался другой.
Девушка открыла глаза, мутные и непонимающие. Она увидела Киру и попыталась поднять руку.
— Спасибо, — прошептала она.
Кира кивнула.
— Всё. Дыши спокойно. Потом я дам отвар, — сказала она.
Кира медленно поднялась с колен, тяжело выдохнув. Руки дрожали, ладони были липкие от пота и лекарственной настойки. Она вытерла их о край собственного льняного подола — жестко, резко, будто старалась стереть не только грязь, но и напряжение последних минут.
Владимир стоял чуть в стороне, прямо, не делая ни шага. Весь его облик — от напряжённых плеч до неподвижных рук — был собранным, сдержанным, но взгляд… Его глаза стали острыми, как лезвие ножа: внимательными, тяжёлыми, и в них сквозило что-то, что невозможно было прочесть — тревога ли, одобрение, подозрение. В зале никто не осмеливался шевельнуться, и всё внимание, на короткое мгновение, оказалось приковано только к нему и к Кира.
— Ты знала, что делать, — сказал он медленно.
— Да, — ответила она.
— Откуда? — спросил он.
— Я училась, — сказала она.
— У кого? — уточнил он.
— Не здесь, — ответила она.
Он шагнул ближе.
— Ты поняла, что сделала? — спросил он.
— Я спасла ей жизнь, — ответила она.
— Нет, — сказал он, усмехнувшись. — На пиру. При всех. Ты показала, кто здесь сильнее.
— Мне всё равно, — ответила она.
— А мне нет, — сказал он.
— Это не моё дело, — возразила она.
Он резко схватил её за запястье.
— Думаешь, я не вижу? Все теперь смотрят на тебя. Не на меня, — сказал он.
— Отпусти, — потребовала она.
— Замолчи, — сказал он.
— Ты боишься, Владимир, — ответила она.
Он сжал сильнее.
— Не смей, — сказал он.
— Ты боишься, что без твоего слова кто-то может жить, — сказала она.
Он отпустил девушку, медленно, осторожно, будто опасаясь снова навредить. Сделал шаг назад, взгляд скользнул по её лицу, потом — к Кире, и задержался там на секунду дольше, чем нужно.
Дружинники вокруг стояли, не шелохнувшись. Кто-то переминался с ноги на ногу, кто-то отводил глаза, но большинство лишь напряжённо молчали, не зная, что теперь сказать. Тишину нарушил чей-то сдавленный кашель в дальнем углу, звук быстро затих под низким потолком.
Волхв, стоявший у стены, быстро перекрестился по‑своему, тремя пальцами, и что-то зашептал — одни губы двигались, беззвучно, словно бы призывая защиту или прогоняя страх. Его тень дрожала на стене, а глаза неотрывно следили за Кирой, будто искали в её поступках знак высшей воли.
— Колдовка.
— Лекарь, — сказала Кира, не глядя на него. — Просто человек.
— А человек, что лечит, сильнее, чем княжич, что губит, — добавил кто-то из дальнего конца.
Владимир резко обернулся.
— Кто сказал?! — крикнул он.
Никто не ответил.
Он стоял молча, потом ударил по столу кулаком.
— Все вон! — приказал он.
Толпа зашевелилась — кто-то сдвинулся с места, лавки заскрипели под тяжёлым весом, в зале пробежал глухой ропот. Люди переминались, переглядывались, кто-то украдкой крестился, кто-то оборачивался к двери, словно искал, куда бежать.
Кира осталась стоять на том же месте, у ног лежащей девушки, не сводя с неё внимательного взгляда. Плечи у Киры были прямые, лицо бледное, но спокойное, руки крепко сжаты в кулаки — она вся собрана, будто накануне суда.
Владимир смотрел на неё долго, взгляд его был тяжёлым, острым, как камень в ледяной воде. В этой тишине, среди всего этого гомона и напряжения, его молчание казалось громче любого слова. Глаза его изучали Киру — с подозрением, с растерянной злостью, с чем-то более сложным, чем простое недовольство.
— Уходи, — сказал он.
— Она должна отдохнуть, — ответила она.
— Уходи, я сказал, — повторил он.
— Я не трону её, — сказала она.
— Не трону, — повторил он. — Пока.
Кира подняла взгляд.
— Тогда пусть она живёт, — сказала она.
Кира, не оборачиваясь, направилась к двери. Ткань её рубахи задела край скамьи, на полу остались влажные, едва заметные следы от босых ног, ведущие сквозь всю гридницу.
