Вода в котле била ключом, тяжело и глухо бурлила, словно в ней колотилось чьё-то сердце. Белая, ещё недавно чистая ткань теперь казалась почти светящейся в мутной воде, вздрагивала от натиска пузырей, которые лопались один за другим с приглушёнными хлопками. Кира осторожно помешивала кипяток ложкой, следя, чтобы ткань не прилипла ко дну, и бросала быстрые взгляды на угол, где между стонами вновь затаилась тишина.
— Давай быстрее, — прохрипел старший дружинник, крепко зажимая бедро рукой. — Пока не остыло.
— Не суетись, — коротко ответила она. — Сейчас всё будет готово.
— Только не режь сильно, а то потом всю ногу скрутит, — попросил он.
— Я знаю, — сказала Кира устало.
Дверь, заевшая в старой раме, протяжно скрипнула, и тяжёлый пар сразу словно рассеялся, уступая место сырой прохладе. В избе, до того наполненной горячей тревогой, будто на миг остановилось само дыхание. Каждый, кто был внутри, обернулся — одни медленно, с напряжённой осторожностью, другие резко, будто испугавшись постороннего присутствия.
В проёме стоял Владимир. Он вошёл без стука, шагнул мягко, почти неслышно, словно не хотел тревожить ни людей, ни домовой полумрак. Лицо княжича было усталым, чуть потемневшим от ветра и дороги, взгляд — твёрдым, сосредоточенным. По нему сразу было видно: здесь он чужой и свой одновременно.
На Владимире не было ни одной дорогой вещи — ни меховой накидки, ни украшений, каких ожидали бы от человека его положения. Простая, потускневшая от времени рубаха висела на плечах свободно, будто он только что поднялся с земли. Узкий ремень стягивал её на поясе, по ремню заметны были следы потёртостей. Сапоги, тяжёлые, глинистые, были забрызганы свежей грязью — княжич явно пришёл с дороги, не заботясь о внешности. Лишь от плеч до пят тянулся холод — он принёс его с собой снаружи, с ветра и сырого двора.
Глаза всех присутствующих, полные настороженности и невысказанных вопросов, следили за ним, не отрываясь.
— Княжич, — прошептал кто-то. — Хвала Перуну, сам пришёл.
Владимир не ответил. Княжич прошёл вперёд и остановился у котла.
— Что ты варишь? — спросил он.
— Полотно, — ответила Кира.
— Зачем? — уточнил Владимир.
— Чтобы было чистым, — сказала она.
Он посмотрел в пар, как будто в густой туман.
— Вода священна, — сказал княжич глухо. — Её нельзя губить паром.
Никто не понял сразу. Потом один из дружинников шепнул:
— Это приказ?
Владимир кивнул.
— Пусть земля сама берёт своё. Хватит этого, — сказал он.
Кира подняла голову.
— Что ты сказал? — спросила она.
— Я сказал — довольно, — ответил княжич.
— Нельзя так делать, — возразила она.
— Я сказал, нельзя кипятить воду, — повторил Владимир.
— Тогда люди помрут, — сказала Кира.
— Не все, — ответил он.
Она резко отставила ложку.
— Это не тебе решать, кто выживет, — сказала Кира.
— Мне, — ответил княжич спокойно, почти тихо. — Всё под этой крышей моё.
— Даже гной? — спросила она.
Владимир чуть прищурился.
— Ты сейчас споришь с князем? — спросил он.
— С человеком, который не знает, что такое гной, — ответила Кира.
— Осторожней, — предупредил княжич.
— Осторожней надо с телом, а не с властью, — сказала она.
Он шагнул ближе.
— Я сказал, хватит, — повторил Владимир.
— А я говорю, если не прокипятить, он умрёт, — ответила Кира и указала на рану, где под повязкой сочилась тёмная жидкость. — Видишь? Это пойдёт по крови. За день.
— Пусть идёт, — сказал княжич.
— Ты не понимаешь! — воскликнула она.
— Понимаю, — перебил Владимир. — Ты лечишь их, а они потом молятся тебе. Не мне.
В избе стало так тихо, что слышно было, как капает вода с крышки котла в очаг.
— Они живы, — сказала Кира. — Вот и всё.
— Нет, — ответил он. — Не всё.
Княжич повернулся к дружинникам.
— Слышали? С этого дня без огня. Ни одного котла. Кто ослушается — кнут, — приказал Владимир.
— Княжич, — начал один из старших. — Она же спасала.
— Молчи, — резко бросил он.
Тот, кто стонал в углу, вдруг затих, медленно склонил голову, упрямо пряча лицо в тени. Плечи его задрожали едва заметно — то ли от боли, то ли от осознания чьего-то присутствия.
Кира осталась стоять у котла, не отводя взгляда. Она смотрела прямо, ни на миг не моргая, будто пыталась в темноте выхватить что-то, чего никто не видел. В её позе не было ни страха, ни смущения — только напряжённая, тяжёлая решимость. Пальцы по-прежнему крепко сжимали рукоять ложки, а дыхание стало поверхностным, почти неслышным. На лице проступили тени, но глаза блестели твёрдо, не уступая никому ни воли, ни права на последнее слово.
— Тогда сам лечи, — сказала она.
Владимир вскинул взгляд.
— Что ты сказала? — переспросил княжич.
— Сам лечи, — повторила Кира. — Ты теперь главный лекарь.
Кто-то из дружинников нервно хмыкнул коротко, будто не сдержался. Он медленно повернул голову.
— Кто это был? — спросил Владимир.
Тишина в избе сделалась густой, вязкой — ни один голос не прорезал её. Только лёгкий треск углей в печи да еле слышный плеск воды в котле.
Княжич, не меняя выражения лица, медленно обвёл всех взглядом. Его глаза, холодные и внимательные, задерживались на каждом по очереди — на Кире у очага, на скорчившемся в углу больном, на двух молчаливых парнях у стены. В этом взгляде не было ни угрозы, ни явной жалости, только требовательная, жёсткая настойчивость: Владимир ждал ответа, ждал признания или хотя бы намёка на признание.
Но никто не поднимал глаз. Каждый опустил голову, будто защищаясь — кто-то разглядывал свои руки, кто-то невидимую царапину на полу, кто-то морщил лоб, делая вид, что занят чем-то важным. Молчание повисло между ними, стало почти осязаемым, как плотная ткань, которой затягивают окна перед бурей.
— Все выйдите, — сказал он наконец.
Никто не двинулся.
— Я сказал — вон! — крикнул Владимир.
Люди в избе вдруг оживились, как по команде, будто только и ждали невидимого сигнала. Один молча склонился, отыскивая сапоги, грязные, с изъедёнными подмётками; движения его были резкими, нервными. Другой, постарше, тяжело сполз с лавки, опираясь на локти, сдавленно кряхтя и морщась от застарелой боли — ноги его гулко ударились о половицы, и он замер на миг, собираясь с силами.
Пахнуло сырым воздухом от приоткрытой двери, и оба поспешно выскользнули наружу, будто уносили с собой страх и напряжение. За ними осталась вязкая тишина и слабый сквозняк, смахнувший с пола пыль.
Кира не шелохнулась. Она осталась стоять у котла, не отпуская ложку, лицо её оставалось бесстрастным, только по дрожащей челюсти можно было угадать напряжение.
Владимир выжидал. Княжич не сводил глаз с двери, пока та не захлопнулась за последним. Звук старого дерева, ударившегося о косяк, показался слишком громким — изба словно содрогнулась.
— Ты слишком долго здесь живёшь, — сказал он.
— Я не живу. Я работаю, — ответила Кира.
— Ты думаешь, я не вижу, как на тебя смотрят? — спросил Владимир.
— Думаю, ты видишь только то, что пугает, — ответила она.
— Пугает? — переспросил княжич.
— Да. Что тебе больше не кланяются. Что теперь спрашивают меня, можно ли пить воду, — сказала Кира.
Он шагнул ближе.
— И ты гордишься этим? — спросил Владимир.
— Нет. Я просто делаю, чтобы они дышали, — ответила она.
— А я делаю, чтобы слушались, — сказал княжич.
— Так слушай сам. Гной пойдёт, — ответила Кира.
Владимир наклонился почти к самому её уху.
— Пусть идёт. Пусть всё гниёт, если без этого нельзя удержать порядок, — сказал он тихо.
— Ты сам начнёшь гнить первым, — ответила она тихо.
Княжич выпрямился.
— Ты не боишься меня, да? — спросил он.
— Боюсь. Но не тебя, — ответила Кира.
— Тогда кого? — уточнил Владимир.
— Тех, кто тебе верит, — сказала она.
Владимир медленно перевёл взгляд на Киру, задержал его, изучая, будто пытаясь разобрать по глазам всё, что она упрямо не произносила вслух. Молчание затянулось, стало тяжёлым, вязким, давило на виски. В этот момент в избе было слышно только, как кто-то сдержанно дышит и потрескивает смола в углу.
