Неожиданно он шагнул вперёд, почти с яростью, и в один рывок опрокинул котёл, сбив его с опоры. Деревянная крышка глухо ударилась о пол, а из пасти котла хлынула кипящая вода, захлестнула половицы, сорвав с них остатки пыли и куски старых тряпок. С диким шипением пар взметнулся вверх, ударил в лица едким жаром; мгновенно всё вокруг заслонила облачная завеса, влажная и удушающая.
Пол стал мокрым и скользким, запах железа, травы и варёной ткани окутал избу густым, пряным облаком. Кира инстинктивно отшатнулась, но не сделала ни шага — стояла, словно приросла к полу, глаза её сузились, губы плотно сжались.
— Всё, — сказал княжич. — Нет больше кипячения.
Кира стояла молча, глядя на белую тряпку, что прилипла к земле.
— Когда умрут, — сказала она, не поднимая головы, — я не буду трогать. Пусть идут к тебе.
Владимир молчал, не удостоил её ни взглядом, ни словом. Его лицо оставалось неподвижным, словно высеченным из камня, но в глазах промелькнула тень — усталости или презрения, угадать было невозможно.
Он резко развернулся на каблуках, прошёл к двери, каждое его движение звучало в гулкой тишине тяжёлым, неотвратимым шагом. Дверная ручка заскрипела в его руке, и в избу хлынул холодный воздух снаружи, принося с собой запах мокрой земли и далёкой сырости.
Владимир остановился на пороге, не переходя за порог, застыв в проёме, словно решая что-то внутри себя. Тень от его фигуры легла поперёк пола, растекаясь до самого очага. Сквозняк разметал по избе остатки пара, дрогнули подвески на стенах, где висели старые травы и затёртые пояса.
— Если кто ослушается, отвечать будешь ты, — сказал он.
— Хорошо, — ответила она.
Княжич шагнул за порог, и дверь за его спиной тяжело затворилась, оставив после себя только глухой гул и быстро уходящий след на полу. В избе остался пронзительный запах мокрого железа — тот самый, что бывает после бури или раны, — вперемешку с гарью, поднятой кипятком и растоптанной золой.
Пар ещё стелился у самого пола, клубился у стен, но медленно оседал, уступая место прохладе и резкой пустоте. Кира молча наклонилась, подняла с пола опустевший, почерневший от жара котёл; руки её дрожали едва заметно, но взгляд оставался сухим, упрямым. Она осторожно водрузила котёл обратно на железный круг очага, будто возвращала на место не просто вещь, а часть разбитого порядка.
— Принесите ещё воды, — произнесла она, не глядя ни на кого, голос её прозвучал резко, сухо, обрывая остатки тишины.
— Княжич запретил, — шепнул кто-то.
— А я не спросила, — ответила она. — Быстро.
Никто не шелохнулся пару секунд. Потом один из молодых отроков всё-таки шагнул к двери.
— Принесу, — сказал он.
Кира кивнула.
— Только тихо, — попросила она.
Пар вновь потянулся вверх из котелка — не так нагло и густо, как прежде, а тонко, осторожно, будто сам опасался лишнего шороха, стыдливо полз по стенам, исчезал под полками. Лёгкая дрожь от котелка отражалась в воздухе, и крышка, вздрагивая, издавала едва слышный, но постоянный звук, как дыхание в тревожной тишине.
За окном валил снег — целой стеной, глухо, без просвета, забивая щели, укрывая двор и всё вокруг безразличным, плотным саваном. Холод пробирался сквозь бревенчатые стены, царапал половицы, заставлял дышать чаще и ловить каждый редкий уголёк тепла у очага.
В избе теперь стоял особенный запах — острый, приторный, будто в воздухе разом смешались гниль, тухлая трава, затхлая вода, и ещё нечто мясное, старое, забытое, как будто кто-то давно сварил кусок костлявого мяса и не потрудился убрать остатки. Этот запах въедался в одежду, проникал в волосы, заставлял морщить нос и глотать слюну, чтобы не почувствовать его сильнее.
Кира стояла, почти не дыша, нависая над очагом. Двигалась медленно, каждое её движение было выверенным, приглушённым — чтобы, не дай бог, кто-то за стеной не услышал ни стука, ни царапанья. Лицо её было застывшим, тень от капюшона лежала на скулах, губы плотно сжаты, в глазах — напряжённая сосредоточенность. Рядом маленький котелок трясся на железном круге, а пар, словно виноватый, извивался над ним, таял в закопчённом сумраке.
— Тише, тише, — шептала она себе, когда вода закипела. — Только не булькай громко.
Кира осторожно опустила в котелок полосы ткани — чистые, отбелённые до неестественной белизны, они плавно скользили по её ладоням, влажные, тяжёлые, словно живые. Пар сразу поднялся густой, вязкой волной, ударил ей в глаза, ослепил, будто резким кипятком. Она отшатнулась, на миг зажмурилась, провела пальцами по лбу, смахивая горячую влагу.
Из-за стены, сквозь холодные брёвна, прорвался стон — сначала тихий, потом громче, срывающийся на сиплый выдох. Голос был тяжёлым, хриплым, старческим; в нём слышалась какая-то безысходная, звериная боль. Казалось, этот стон прокатывается по всему двору, по сыпучему снегу, по деревянным ступеням, цепляется за поленья и затихает где-то под крышей.
Кира вздрогнула, но не обернулась. Она только глубже втянула воздух сквозь сжатые зубы, стараясь удержаться, чтобы не выронить ткань из рук. В избе стало теснее, воздух тяжёлым, как гнилое железо в старом подвале.
— Эй, — позвал шёпотом. — Это ты, девка?
— Я, — ответила Кира.
— Идёшь сегодня? — спросил он.
— Когда остынет, — сказала она.
— Я думал, ты не придёшь больше, — сказал он. В голосе слышался страх, будто он сам себя убеждал.
— Прихожу всегда, если человек ещё жив, — ответила она.
Он кашлянул.
— А Глеб помер. Днём ещё дышал. К вечеру застыл, — сказал он.
Кира не ответила. Она только глянула в котёл — ткань желтела в воде.
— Не трогайте повязки без меня, — сказала она. — Кто тронет — гной разойдётся.
— Княжич велел снимать, — ответил он.
— Пусть княжич лечит, — тихо бросила она.
— Слыхали бы тебя, — сказал он.
— Не слышат. И слава богу, — ответила Кира.
Кира ловко вынула тряпки из котелка — они тяжело плюхнулись в миску, вода стекала по запястьям, жгла кожу огнём, будто она только что обожглась кипятком. Ладони налились багровым, дрожащим теплом, а пальцы на мгновение словно онемели. Не морщась, она выжала каждую полосу до последней капли, движение было механическим, словно давно привычным.
Отжимая, Кира шагнула к верёвке, натянутой над очагом между двумя вкопанными балками. Тряпки повисли рядами, по ним сразу зашуршал пар, поднялся тёплый, влажный дух, в воздухе запахло сыростью и мылом.
В этот момент дверь избы чуть скрипнула, открылась ровно настолько, чтобы в щели появился тонкий силуэт. На пороге стоял молодой отрок — совсем ещё мальчишка, с озябшими руками, вытянутыми вдоль туловища. Он был одет всего лишь в грубую холщовую рубаху, по плечам бежал морозный узор, волосы прилипли ко лбу, щеки побелели от холода. Глаза его были настороженными, чуть испуганными, и он мялся, не решаясь войти дальше.
— Там тот, что с рассечённым плечом, орёт. Гной пошёл, — сказал он тихо.
— Сейчас пойду, — ответила Кира и быстро собрала повязки в холст.
— Может, не надо, — сказал отрок тихо. — Сказано же — не трогать, а то опять будет.
— Опять — это смерть, — перебила она. — Ты идти поможешь или нет?
— Помогу, — сказал он и отступил.
Они шагнули наружу, сразу окунувшись в вязкую тишину зимнего вечера. Под сапогами сухо и громко хрустели доски крыльца, звук разносился по двору, будто ломались старые кости. Снег лежал плотным, цепким ковром, липнул к пяткам, трещал при каждом шаге. Воздух был густой, тяжёлый — дышать приходилось осторожно, чтобы не простудиться на морозе. Небо нависало низко, сплошное, цвета старого олова, без единой звезды — казалось, весь мир сжался, утратил цвет, замкнулся в ледяной скорлупе.
Сбоку маячила соседняя изба, мрачная, молчаливая. Сквозь щель в окне едва пробивался слабый, дрожащий свет: догорала тонкая лучина, и её оранжевое пламя металось, бросая по стенам длинные, живые тени. Они тянулись по потолку, изгибались, как какие‑то немые призраки, растворяясь в углах, вбитых дымом и временем. Внутри было глухо и пусто, только огонёк жил своей короткой жизнью, и тени, словно зверьё в берлоге, шевелились, сторожко прислушиваясь к каждому звуку снаружи.
