— Стою, — подтвердила она.
Княжич шагнул ещё ближе, почти касаясь плащом. Запах мокрой шерсти смешался с дымом.
— Посмотри на меня, — сказал он.
Кира медленно подняла глаза, встретившись с ним взглядом. В её лице не было страха — только немая усталость, что тянулась в каждой морщинке вокруг глаз, в тени под скулами. Она сидела тихо, как будто и не было холода, и чужой власти, и грозы за дверью.
Владимир остался стоять на пороге, не двигаясь, не отводя взгляда. Между ними повисла тишина — резкая, как порез, напряжённая до дрожи. Несколько секунд растянулись до бесконечности: не шелохнулась ни одна тень, не треснул уголёк в очаге. В избе будто исчезло само дыхание, пар застыл в воздухе, и только снежинки на его плечах медленно таяли, оставляя мокрые следы на тёмной ткани.
— Хочешь, чтобы я ударил? — спросил княжич.
— Нет, — ответила она.
— Думаешь, не подниму руку? — спросил он.
— Думаю, что не поднимешь, — ответила Кира.
— Почему? — спросил Владимир.
— Потому что тогда совсем не останется того, кто может смотреть тебе прямо в глаза, — ответила она.
Княжич тяжело выдохнул, ладонь опустилась.
— Ты не понимаешь, что делаешь, — сказал он.
— Понимаю. Сохраняю жизнь, — ответила Кира.
— Себе? — уточнил Владимир.
— Им, — ответила она.
— Себе тоже, — сказал княжич.
— Нет. Себе — наоборот, — ответила она.
Владимир усмехнулся, но в глазах не было смеха.
— Ты ведь могла бы уйти, — сказал он.
— Не могу, — ответила Кира.
— Могла бы сказать — не моё дело, — сказал княжич.
— А тогда бы ты хоронил их каждый день, — ответила она.
— Они воины. Умирают — как должно, — сказал Владимир.
— Не от гнили, — возразила Кира.
Тишина стояла тяжелая, как груз на плечах — ни слова, ни вздоха, лишь потрескивание огня, прорезавшее этот холод густым, резким щелчком. Пар из котелка медленно пополз по воздуху, прошёл между ними — тонкая живая струя, разделяя, но и связывая одновременно. На мгновение его тёплое облако коснулось лица княжича, и капли растаявшего инея блеснули на бороде.
Владимир смотрел на Киру пристально, не мигая, взгляд его был хмурым, но усталым, будто он искал в ней ответ на вопрос, который не решался задать вслух. Время тянулось, растягивалось в этой глухой полутьме, пока он наконец не отвёл глаза вниз.
Его взгляд упал на бинт, который Кира держала в руках — белый, чистый, едва ли не светящийся на фоне закопчённых ладоней. Края бинта подрагивали от жара, пар клубился, вырисовываясь тонкой дымкой над горячей тканью.
— Это всё, чего ты добилась? — спросил Владимир. — Чтобы я не мог тебя убить?
— Нет. Чтобы ты понял, что не можешь, — ответила она.
Он не ответил. Сжал кулак, разжал, повернулся к двери.
— Завтра я велю вынести всех мёртвых, — сказал княжич.
— Тогда вынесут и живых, — ответила Кира.
Владимир обернулся.
— Ты угрожаешь? — спросил он.
— Предупреждаю, — ответила она.
Княжич замолчал, глядя в её лицо.
— Знаешь, — сказал Владимир глухо. — Никто со мной так не говорил.
— Теперь говорю, — ответила Кира.
Владимир едва заметно кивнул, как будто соглашаясь с чем-то невысказанным, и ещё несколько долгих мгновений стоял, не решаясь отойти от двери. Его силуэт — высокий, угловатый, с накинутым на плечи тяжёлым плащом — отбрасывал по полу широкую, неясную тень, которая жила своей жизнью, то вытягиваясь к очагу, то исчезая в прихожей.
Он медленно вышел, ступая так, что доски не скрипнули, а холодный воздух, ворвавшийся в избу, быстро схлынул, оставив после себя только пряный запах снега и дороги. Кира долго смотрела вслед, пока тень от его плаща не растворилась за порогом, будто её и не было.
Дверь закрылась неожиданно мягко, почти бесшумно, оставив после себя лёгкую дрожь в стенах. Огонёк в очаге колыхнулся, на миг потух, но затем вновь вспыхнул, озаряя уголки избы неровным, тёплым светом.
Кира молча вздохнула, пальцы дрожали, когда она опустила бинт обратно в воду. Пар сразу пошёл вверх — струйкой, осторожной, упрямой, будто возвращался к жизни вместе с каждым её движением.
— Ещё одного, — сказала она устало. — Пока не рассвело.
Из угла раздался хриплый голос.
— Он тебя не убил?
— Нет, — ответила Кира.
— Почему? — спросил он.
— Не знает как, — ответила она.
Котёл зашипел на углях — не сразу, а будто нехотя, затягивая звук, словно старик, что жалуется на боль в костях. Сначала это было лишь тихое потрескивание, потом тонкая нить пара заиграла у края крышки, разрастаясь, пока всё пространство у очага не наполнилось влажным, пряным туманом.
Металл отдавал глухой дрожью, и тёплая влага поползла по стенам, впитываясь в щели между бревнами. Кира присела ближе, вытянула пальцы к горячему боку котла — кожа мгновенно стала сырой, а на щеках выступил пот.
Всё вокруг вновь замерло в ожидании, только этот звук, настойчивый и ровный, разрывал тишину, напоминая: здесь кипит жизнь, несмотря на холод, снег и чужие тени за дверью.
Глава 26. Ночные бересты
Кира лежала, свернувшись на боку, лицом к стене, стараясь не двигаться. Щека упиралась в жёсткую доску, пахнущую старым дымом и пылью, а от пола поднималась ледяная сырость, пробирающая до костей. Солома под боком кололась остро, прилипала к коже, и каждое движение отзывалось тупой болью под рёбрами. Одеяло сползло, оголив плечо, и она судорожно натянула его обратно, зарылась лицом в тёмную ткань.
Сквозь щели в полу доносились приглушённые звуки — где-то наверху кто-то громко ругался, голоса разлетались по ступеням, обрывались смехом, и тут же всё стихло. Хлопнула дверь, будто отрезала последние остатки жизни в доме.
На несколько секунд повисла абсолютная тишина — только её дыхание да слабое шуршание соломы. Потом снизу, со стороны лестницы, послышались шаги. Сначала двое — быстрые, спотыкающиеся, кто-то тяжело шаркал сапогами по дощатому полу. Потом один — размеренный, глухой, будто топтал землю всей тяжестью тела. Шаги остановились прямо над лестницей, тяжёлое дыхание прорвалось сквозь тишину. Доска где-то внизу протяжно скрипнула, будто под ней шевельнулось что-то живое в темноте.
— Спит, — сказал кто-то шёпотом.
— Не спит она, — ответил другой. — Она и днём не спит. Глаза как у кошки.
— Слышит? — спросил первый.
— Да плевать, — бросил второй.
Оба наверху затихли, и дом словно сжался, прислушиваясь к этой паузе. Кира осторожно подтянула колени к груди, обхватила их руками, спрятала подбородок между коленями, стараясь не шевелиться и не выдать дыханием своего присутствия. Сердце билось тяжело, глухо, будто в подвале.
Время тянулось вязко, в сумраке шевелились только тени. Прошло несколько долгих минут — холод пробирался всё глубже, солома под ребром казалась ледяной.
Вдруг снизу раздались новые шаги. Они звучали иначе: тяжёлые, уверенные, в каждом — выверенный ритм и чужая сила. Это были не дружинники — не было в них торопливой грубости, шума, с которым те обычно сыпались по лестнице, спотыкаясь и смеясь. Эти шаги были одиночными, властными.
Она сразу узнала этот ритм, этот неспешный, неотвратимый звук: он был знаком ей до боли, до мурашек на затылке.
— Отворяй, — глухо сказал голос за дверью.
Стража что-то пробормотала. Засов звякнул. Дверь открылась.
— Где она? — спросил Владимир.
— Там, княжич. Спит вроде, — ответил кто-то.
— Уйди, — приказал он.
Кира застыла, не смея даже вдохнуть глубоко. В избе раздался тяжёлый, глухой звук — дверь медленно, с усилием закрылась за княжичем, будто сама не хотела впускать холод снаружи. За этой дверью повисла тишина, густая, прерывистая, как дыхание во сне.
Шагов не было слышно. Владимир не подошёл сразу — задержался у входа, долго стоял неподвижно, и только его тень колыхалась на стене, когда слабый свет от лучины в углу дрожал, бросая пляшущие отблески. В этом молчании время как будто застывало, воздух становился плотнее, а каждая трещинка на стене становилась отчётливей.
