— Ну, давай, — сказала она тихо, сама себе. — Давай, пока свет есть.
Кира нащупала под тюфяком кусочек угля — маленький, обломанный, с острым краем. На кончиках пальцев сразу остался серый, пыльный налёт, въелся в кожу, забился под ногти. Она задержала дыхание, прижала бересту к колену, долго смотрела на пустую поверхность, будто не могла вспомнить, зачем взялась за это дело, для кого, для чего нужны сейчас эти слова.
Несколько секунд прошли в тягучей тишине. Потом, выдохнув, она наконец провела первой линией по шероховатой коре. Буквы выходили неровными, неуверенными: одна цеплялась за другую, сползали вбок, путались, как спутанные корни под землёй. Рука дрожала от холода и усталости, но Кира не останавливалась — слова медленно рождались на старой бересте, чернели свежими штрихами в жёлтом свете угасающего очага.
— День, — шепнула она. — Какой сегодня день?
Кира замолчала, глядя на бересту, словно на зеркало, где отражалось не прошлое — она сама, до последней трещины. Губы беззвучно шевелились, счёт сбился где-то на середине, мысли путались, дни тянулись, как одна и та же петля.
— Пусть будет двести сорок седьмой, — выдохнула она наконец, устало, с хрипотцой. — Какая, к чёрту, разница.
Береста чуть дрожала в её пальцах, когда Кира начала писать. Острым обугленным кончиком дерева она выводила буквы неуверенно, криво, с нажимом, будто каждая царапина — это боль, а не слово: «День 247. Всё повторяется. Он думает, я молчу, потому что боюсь. А я просто устала говорить. Гной снова пошёл. Сказала — не верят. Лечу — прячусь. Плачу — шепчу, чтобы не услышали. Смешно».
Она остановилась на последнем слове, рука соскользнула. Несколько секунд Кира сидела неподвижно, потом медленно сжала кулак, так крепко, что костяшки побелели, а береста хрустнула в ладони.
— Смешно, да, — сказала она в пространство. — Вот и всё.
Из-под лестницы скрипнуло. Голос — тихий, мальчишеский.
— Ты с кем говоришь? — спросил он.
Кира вздрогнула.
— Тише. Ты что здесь делаешь? — спросила она.
— Я воду носил, думал, ушли уже, — ответил мальчишка.
— Все ушли. А ты — нет, — сказала она.
— Хотел спросить, ты правду пишешь? — спросил он.
Кира приподнялась.
— Что? — переспросила она.
— На этой коре. Я видел. Там чёрное, как знаки, — сказал он.
— Не твоё дело, — ответила она.
— Не ругайся. Я никому. Просто интересно, — сказал мальчишка.
— Зачем тебе? — спросила Кира.
— А вдруг там что-то про нас. Про дружину, — ответил он.
— Нет, — тихо сказала она. — Не про вас. Про меня.
— А что там? — спросил он.
— Ничего, — ответила Кира.
— Но ты ведь пишешь каждую ночь, — сказал мальчишка.
— Не каждую, — возразила она.
— Врёшь, — протянул он, и в голосе прозвучала жалкая попытка шутки. — Я слышу, как скрипит.
— Скрипит? — переспросила Кира.
— Уголь. Когда пишешь, — пояснил он.
Она села ровнее.
— Ты следишь за мной? — спросила Кира.
— Нет, — зашептал он быстро. — Просто тут тесно, всё слышно.
— И что ты слышишь? — спросила она.
— Ну, ты плачешь. Иногда, — ответил мальчишка.
Кира посмотрела на него в темноте.
— А ты что, считаешь? — спросила она.
— Нет, просто странно. Ты же сильная, — сказал он.
— А кто тебе сказал, что сильная не плачет? — ответила Кира.
Он замолчал.
— Можно глянуть? — спросил мальчишка.
— Что глянуть? — уточнила она.
— Что ты пишешь, — сказал он.
— Нельзя, — ответила Кира.
— Почему? — спросил он.
— Потому что не поймёшь, — сказала она.
— Ну, попробую, — предложил мальчишка.
— Это не для тебя, — ответила Кира.
— Для кого тогда? — спросил он.
Она слабо усмехнулась.
— Для никого, — сказала Кира.
Мальчишка тихо шевельнулся, уселся у двери.
— А если ты умрёшь, — сказал он после паузы, — то кто узнает, что ты писала?
— Никто, — ответила она.
— Жалко, — сказал он.
— Ничего жалкого, — ответила Кира.
— Всё равно жалко, — настаивал мальчишка.
Она вздохнула и отложила уголь.
— Как тебя зовут? — спросила Кира.
— Трофим, — ответил он.
— Ну, Трофим, — сказала она устало, — иди спать.
— А ты? — спросил он.
— Я потом, — ответила Кира.
— А если княжич войдёт? — спросил Трофим.
— Пусть входит, — сказала она.
Он помолчал.
— Ты его боишься? — спросил мальчишка.
— Иногда, — ответила Кира.
— А сейчас? — уточнил он.
— Нет. Сейчас — нет, — сказала она.
— Почему? — спросил Трофим.
— Потому что устала, — ответила Кира.
Он встал, переминался на месте.
— Я тебе воды принёс, — сказал Трофим вдруг. — Там, в кувшине. Тёплая ещё.
— Спасибо, — ответила она.
Мальчишка кивнул, уже у двери.
— Можно, если ты умрёшь, я возьму эту кору? — спросил он.
— Возьми, — сказала Кира.
— Обещаешь? — спросил Трофим.
— Обещаю, — ответила она.
Он вышел, не обернувшись. Дверь за ним захлопнулась туго, с коротким дрожащим звуком, словно дом сам хотел его удержать — и не смог.
Кира осталась одна. Воздух стал плотнее, глуше, будто сама изба слушала её дыхание. Лучины уже не было, только багровое свечение от углей, которое медленно гасло в печи.
Она посмотрела на бересту — нацарапанные слова казались чужими, будто их писала другая, та, что ещё верила, что из этого можно выйти. Дрожащей рукой Кира дописала ниже, мелко, торопливо, стараясь не задумываться: «День 247. Говорила с мальчишкой. Ему кажется, что я сильная. Пусть. Главное — чтоб кто-то думал, что я ещё человек».
Она положила кусочек угля рядом, провела пальцем по свежим буквам. На коже остался чёрный след — неровный, как ожог.
— Ещё немного, — шепнула Кира, выдыхая слова прямо в ладонь. — Пока рука не устанет.
Она снова наклонилась и писала, уже не разбирая, где заканчивается мысль и начинается бессилие: «Хочу просто выспаться без страха. Без стука в дверь. Без запаха крови. Хочу, чтобы утро было настоящим, а не ещё одним днём в аду».
Береста тихо хрустнула в её руках, края свернулись внутрь, будто пытались укрыть эти слова от чужих глаз. Кира прижала её к груди, осторожно, как письмо, которое не дойдёт никуда, но всё же нужно кому-то отдать — хоть воздуху, хоть тишине.
Сверху раздались шаги. Ровные, тяжёлые, знакомые. Владимир проходил по лестнице — медленно, будто взвешивая каждый шаг, проверяя, жива ли она там, внизу, за стеной и молчанием.
Кира зажала рот ладонью, чтобы не сорвался звук, но смех всё равно прошёл сквозь пальцы — тихий, нервный, почти беззвучный.
— Да, — прошептала она, выдыхая, будто признание. — Жива. Пока что.
Глава 27. Кто ты такая?!
Он стоял в дверях, растрёпанный, будто только что вырвался из драки. На нём болталась рубаха — не по размеру, один плечевой шов уже сполз, подол весь в грязи, в засохших пятнах, местами даже с рваными нитями по краям. Плечи были расправлены, как у человека, привыкшего держать себя прямо, но в каждом движении сквозила опустошённость, усталость, налитая в глаза тяжелой кровью, застывшей в уголках тёмными, почти чёрными прожилками. В лице запеклась безысходность — заметная в чуть опущенных уголках рта, в полосках сухой грязи на скулах, в тусклом свете глаз.
Несколько секунд он только смотрел на неё, ни шагу не сделав, будто застрял на пороге между тем, что было, и тем, что могло бы быть. Его взгляд был мучительно цепким, он не сводил глаз с Киры, как будто внутри у него шёл спор — подойти, закричать, отступить, плюнуть, а может, и просто остаться, как есть, в этой промёрзшей тени дверного косяка.
Кира стояла у тазика, вся как натянутая струна, с мокрым бинтом в дрожащих, покрасневших руках. Она не отводила взгляда, смотрела ему прямо в лицо — с вызовом или усталой покорностью, сама уже не понимала. Сердце упрямо стучало где‑то в горле, каждый его удар будто отдавался в ладонях, и казалось, что этот звук слышен даже ему, там, у самого порога. Но она не спрятала руки, не опустила глаза, только стояла и ждала, что будет дальше, потому что ничего другого уже не осталось.
