— Страшно. Всегда страшно. Но я не твоя.
— Чёрт! — выдохнул он, отшатнулся, бросил её, шагнул назад, сжав кулаки так, что хрустнули суставы. — Я убью тебя когда-нибудь. Клянусь, убью. Или себя.
Кира медленно опустилась на корточки, не отрывая от него взгляда. В её глазах не было ни злобы, ни вызова — только усталость, такая глубокая, что даже огонь в очаге казался рядом с ней живым и беспомощным.
— Ты меня уже убил, — тихо сказала она, с трудом переводя дыхание. — Всё, что осталось — моё. И ты это не отнимешь.
Он закрыл лицо руками, пальцы дрожали, плечи сотрясались то ли от подавленных рыданий, то ли от внутреннего взрыва, для которого не хватило сил. Тяжёлое, ломкое дыхание отражалось в каждой доске, будто всё пространство избы эхом отзывалось его беспомощностью.
— Зачем ты… зачем, зачем ты так… — он захлебнулся словами, словно они были слишком горькими. — Ты зачем… зачем меня таким сделал…
Кира смотрела на него в молчании. Внутри она ясно слышала: «Он не знает, кто он сам».
Повисла долгая пауза. Сверху едва слышно заскрипела лестница, кто-то прошёл босыми ногами по доскам. Внизу — только тишина, только их разное, тяжёлое дыхание.
Владимир медленно опустил руки, шагнул к ней ближе, сел рядом у стены, почти вплотную. Плечи их едва коснулись, тепло от него смешалось с её собственным.
— Всё… Всё, — выдохнул он, голос дрогнул. — Я не знаю, что с тобой делать.
— Ничего, — сказала она просто. — Просто уйди.
— Не могу. Не умею.
— Значит, будем так, — выдохнула она устало, сжав пальцы на коленях.
Он поднял голову, задержал взгляд на двери, будто там был выход, которого не найти.
— Всё равно придёшь опять, да? — спросил он устало, почти неуверенно.
— Всё равно приду, — просто ответила она.
Он помолчал, задумался, в голосе прозвучала отчаянная, почти детская надежда:
— Сломаешься когда-нибудь?
— Нет, — спокойно, почти нежно, будто отвечала на детский вопрос.
Снова тишина. Оба замолчали, только тяжёлое, слипшееся дыхание заполнило каморку, будто вода затопила ямку в снегу.
«Никто не победил», — подумала Кира, вглядываясь в темноту, где стены растворялись в полночном воздухе.
Тишина сделалась такой, что можно было расслышать, как внизу за бочкой медленно шаркает мышь, как сквозняк осторожно вздыхает в щелях, а за дверью изредка раздаётся ленивое шарканье стражи по снежному двору. Кира стояла у стены, не касаясь руками синяков на плечах — просто глядела в пустоту. Владимир рядом дышал тяжело, срывающимся, разбитым вдохом, будто кто‑то избил его до дрожи, хотя на самом деле всё было иначе.
Он ещё пытался что-то сказать: губы шевелились, едва заметно, несколько раз приоткрывал рот, но голос так и не вышел наружу. Потом снова сжал зубы, щёлкнул ими, опустил голову.
— Ты… — начал он, но оборвал себя на полуслове. Вздохнул тяжело, в никуда: — Знаешь… знаешь, ты сводишь меня с ума. Я… я не понимаю, как… почему всё так. Не понимаю.
Он смотрел на неё — теперь уже не с яростью, а с тоской, с той пустотой в глазах, которую человек видит только в зеркале, когда себя не узнаёт.
— Ты хоть… хоть раз… могла бы… — запнулся, комкая слова, — ну, я не знаю… — махнул рукой, раздражённо, беспомощно. — Крикни на меня, плюнь мне в лицо, скажи, что я мразь, что ненавидишь. Сделай что-нибудь! Сделай, чтобы мне легче стало!
Кира не шелохнулась. Плечи едва вздрогнули — новый спазм боли прошёл по телу, но она даже не поморщилась.
— Я ничего не буду делать, — тихо, спокойно, будто между ними вовсе не было этой бури. — Всё, что могла, я уже сделала.
— Нет, — перебил он, вдруг резко, — нет, ты не делала! Ты только молчишь! Это хуже всего, понимаешь? — голос срывался, взвился в крик, но тут же сник, как будто он сам себя обрезал.
— Хуже для тебя, — просто сказала Кира, глядя в пол.
— Да для кого ещё? — зло, отчаянно. — Все остальные хотя бы боятся… хотя бы лгут. А ты… Тебе всё равно, да? Всё равно?!
Он шагнул к двери, спиной, не глядя, а потом вдруг остановился и обернулся — нерешительно, впервые за всю ночь, будто сам не верил, что ищет в её глазах хотя бы тень ответа.
— Ты не хочешь… ты не хочешь быть здесь, да? — спросил он вдруг, и в голосе прозвучало что-то обыденное, почти жалкое.
— Хочу уйти, — призналась она. — Но не уйду. И не потому что ты держишь.
— А почему? — голос его едва слышно дрогнул, почти шёпотом.
Кира опустила взгляд в пол, медленно выдохнула, с трудом подбирая слова.
— Потому что меня здесь держит только то, что я не твоя. И не их. Пока могу быть собой — останусь.
Он качнулся вперёд, шагнул, будто хотел подойти, но остановился, застыв в двух шагах.
— А если завтра… если скажу, что всё, — можешь идти, — уйдёшь?
Она медленно подняла глаза:
— А ты отпустишь?
— Не знаю, — коротко, глухо, устало. — Не знаю.
— Тогда не спрашивай.
Он посмотрел на неё ещё раз — долго, тяжело, будто искал в её лице хоть намёк на сожаление. Вдруг в голосе прорезался испуг, тонкая, едва заметная трещина:
— Ты не человек, Кира. Ты стена. Ты… как сталь.
— Нет, — просто сказала она, — просто я очень устала.
Опять повисла тишина. Он стоял у двери, будто не мог решить, уйти или остаться, потом медленно шагнул к двери, не оборачиваясь, исчезая в сумраке.
— Мне нельзя тебя сломать… — пробормотал он себе под нос, устало, почти растерянно. — А без этого ты не моя.
Кира не ответила. Только взгляд её остался на месте, неподвижный, тусклый, как отблеск от углей.
Он стоял ещё мгновение, будто чего-то ждал — слова, движения, хотя бы вздоха. Но не получил ничего. Потом тихо повернулся, шагнул к двери и прикрыл её — осторожно, слишком осторожно, словно боялся разбудить саму ночь этим сухим щелчком.
Тишина расползлась по стенам, и только сквозняк прошёлся тонкой струёй по полу.
«Теперь он будет искать другой путь», — подумала Кира.
Мысль была не о нём — просто сухое осознание, холодное, как вода из колодца зимой. Ничего внутри не шевельнулось — ни злости, ни жалости, ни того лёгкого страха, что раньше неизменно следовал за его шагами. Только усталость — вязкая, глухая, бесцветная. Та, после которой уже не ждёшь, не надеешься, не прячешься. Будто изнутри вынесли последнюю дощечку, за которой ещё можно было укрыться от боли.
Где-то за стеной раздался смех — короткий, чужой, словно случайно прорвавшийся в этот мёртвый воздух. Затем кашель, глухой, в полсилы, и снова тишина.
Всё стихло. Каморка, крошечная и тесная, будто поглотила сама себя. Воздух стоял неподвижный, тяжёлый. Кира сидела, слушая собственное сердце — оно билось громко, неправильно, будто чужое тело дышало в темноте вместо неё.
Глава 28. Кровь и имя в бреду
Снег был настолько глубоким, что сапоги проваливались по щиколотку, а иногда и выше — приходилось тянуть ногу с силой, будто кто-то держал её из‑под земли, не отпуская. Кромка леса смыкалась впереди, сосны нависали, густо переплетая ветки, их вершины скрипели на ветру — тяжело, с надрывом, как двери, за которыми давно никто не живёт. Белая тишина давила, обволакивала со всех сторон — не звоном, а именно тяжестью, вязкой, липкой, от которой хотелось бы спрятаться, но некуда.
Владимир шагал вперёд, не глядя себе под ноги — только туда, где звериная тропа терялась под низкими корягами и тёмными поваленными берёзами. Каждый след в снегу тут же засыпало мелкой крошкой, идущей с ветра, а ноги, обмороженные, чужие, тянулись будто сами собой, по какому-то внутреннему инерционному движению.
Он не разговаривал сам с собой, не молился и не проклинал никого — внутри было пусто, выжжено, как после долгой злости или после бесконечной, утомительной боли. Только короткие, рваные мысли — лица из прошлого, обрывки слов, которые не хочется вспоминать, но они всплывают, как тёмные пятна в белом снегу.
Плечо саднило от усталости: копьё дедово — тяжёлое, гладкое, холодное — впивалось в ладонь, резало кожу, и рука в какой-то момент будто отнималась. Ледяной ветер бил в лицо, по губам, щипал скулы, и он то и дело облизывал пересохшие губы — чувствовал привкус соли, крови, жёсткого морозного воздуха, который, казалось, не просто обжигал, а сдирал кожу до мяса.
