Эти голоса вдруг стали самыми важными на свете: в них был смысл, которого не осталось ни в собственных мыслях, ни в этой снежной тишине. Кто‑то смеялся коротко, кто‑то ругался вполголоса, кто‑то сказал: «Держи крепче, не дай ему соскользнуть», и от этих слов захотелось жить — не потому что хотелось, а потому что им было нужно, чтобы он остался.
— Держи его! Не дай уснуть! Княжич! Слышишь?
— Да слышу, куда он денется…
— Вот ведь дурень, а живучий, гляди…
Владимир попытался улыбнуться. Его губы дрогнули, но не сложились в привычную форму. Хотел что-то сказать — голос прозвучал только внутри, язык заплёлся, осёкся между дыханием и болью. Мир захлебнулся шумом: лес пошёл волнами, всё смешалось — голоса, скрип снега под сапогами, крик вороны над головой, острый, как удар ножа, и глухой стук собственного сердца, который казался теперь единственным настоящим.
Всё сжалось в одну точку — сердце, боль в боку, холод на губах. Он вдруг понял, что жив, по‑настоящему, остро, до звона в ушах: «Я жив. Пока жив…».
А потом тьма сомкнулась — плотная, глубокая, без цвета и звука.
Владимира занесли на носилках — снег с них сыпался прямо на пол, под сапоги. Кинули на лавку без осторожности: мехи мгновенно пропитались кровью, грязью, талым льдом. Воздух в горнице стал густым, тяжёлым — гул голосов, хриплая речь дружинников, стук обмороженных сапог, звон железных пряжек. Кто-то крестился, кто-то сплюнул.
Малуша уже стояла рядом — оттолкнула ближайшего, нагнулась над ним. Отодвинула мех, тронула рану, и глаза её сузились: мясо — рваное, словно зверь терзал зубами, кожа вздувшаяся, края почернели, а в глубине уже проступало мутное пятно гноя. Запах поднялся сразу — тягучий, сладковатый, такой бывает, когда смерть ещё не пришла, но уже в пути.
Кира подошла молча. Встала у изголовья, прямо, не спрашивая и не прося. Волхвы замерли, кто-то что-то шепнул, но она не обернулась. Просто кивнула — коротко, будто знала, что времени нет.
Малуша взглянула на неё — устало, без слов. На миг в её лице мелькнуло нечто похожее на сомнение, или, может, признание. А потом она отступила на шаг, давая дорогу.
— Котёл воды на огонь. Всё чистое принести сюда. Только чистое, слышите? Повязки не трогать руками, кто не мылся.
— Ты что тут распоряжаешься, — буркнул один из волхвов, — без нас не лечили, не тебе…
— Молчать. Сейчас не до вас, — отрезала Кира, не глядя, — если рана потемнеет, гангрена съест руку по плечо за ночь. Можете петь хоть всю ночь, толку не будет.
Малуша сжала губы, не спорила — только кивнула старой служанке.
— Воду грей, Марфа. Делай, что она велит.
Кира развязала повязку — от крови и сукровицы она стала коркой, липкой, рваной. Как только ткань отлипла, гной выдавился наружу — мутные, густые капли скатились по боку, сразу растеклись по меху, запах разошёлся по всей горнице. Кира поморщилась — запах был тяжелый, въедливый, таким пахнет уже не просто боль, а то, что тянет за собой холодную руку.
Она не отступила — быстро, чётко, как будто делала это не впервые: залила рану водой из кувшина, промыла всё, пока не хлынула чистая кровь. Глаза щипало, руки дрожали, но она продолжала — одной рукой держала кожу, другой вытаскивала застрявшие в мясе ворсинки, косточки, всё лишнее, что принёс с собой зверь и снег.
Потом залила свежий, крепкий медовый перевар — тягучий, липкий, янтарный. Лекарство сразу зашипело на ране, под ним будто ожил жар, и рана вздрогнула, как живая.
Сверху накрыла чистым льняным полотном, плотно, чтобы не пускать ни грязь, ни холод.
А затем — тёплая шкура, плотная, ещё пахнущая зверем, чтобы согреть кровь, чтобы дыхание не ушло. Всё — быстро, решительно, без ни одного лишнего слова.
В горнице на минуту стало так тихо, что было слышно, как кто-то за дверью перекрестился, как в углу капает вода, как за окном стучит по косяку ветер.
— Огню не давай гаснуть. Повязки — через два часа менять. Я скажу когда.
— Ты что там делаешь, девка? — волхв шагнул ближе. — Ты его портишь. Не по-нашему! Не по вере!
— Не мешай, — бросила Малуша, — пусть пробует.
Владимир метался — глаза были закрыты, губы были потрескались. Он что-то шептал, вырывался.
— Убью… кровь… медведь… — бормотал, иногда дергая плечом.
— Держите крепче, — Кира кивнула Малуше, — не дай ему рвать швы.
— Он в горячке, — злобно шептал волхв, — это всё её колдовство.
— Лучше бы вы руки вымыли, чем бубны били, — отрезала Кира и прошила рану, железо ещё дымилось после огня, она едва сдержала дрожь:
— Потерпи, княжич… чуть-чуть.
Владимир дернулся, застонал, дыхание хриплое, лицо залито потом.
— Больно… что… — язык еле ворочался, — Кира, больно…
— Знаю, — шептала Кира, — надо. Ещё чуть-чуть, слышишь меня? Жить хочешь — терпи.
В углу Малуша тяжело вздохнула, скрестила руки.
— Он выстоит. Всегда выстаивал. Ты, главное, сама не упади.
— Я не упаду, — сказала Кира коротко, не глядя, — руки только трясутся.
— Она ведьма, — бормотал один из волхвов, — сжечь бы её, вот и всё.
— Пусть сначала сына спасёт, а потом уже ведьма, — бросила Малуша, не глядя на волхва.
Прошёл день — долгий, глухой, будто завязанный на узел, когда время то сжималось в один миг, то растягивалось в бесконечность. Владимир то впадал в бред, метался, лицо горело, губы пересохли. Иногда начинал стонать, почти по-детски, звал мать — глухо, отчаянно, будто надеялся, что она вот-вот появится из темноты. Иногда шептал «Кира», голос слабый, едва различимый. Ещё чаще — имена, которых никто из живых не знал, не узнавал: короткие, странные, будто из другой жизни, иной семьи, чужих снов.
Он бросался на постели, иногда пытался сесть, но сразу падал обратно, пальцы сжимали край меха. На висках выступал пот, по шее скатывались капли. Кира не отходила — меняла повязки, протирала лоб, поила водой. Малуша стояла у порога, следила молча, иногда подавая нужное, не мешая, но и не уходя. Волхвы шептались у стены, крестились, кидали друг на друга взгляды — то тревожные, то обречённые.
Вечером жара немного спала, но дыхание у Владимира всё равно оставалось тяжёлым. Лицо стало землистым, глаза глубоко провалились. Время текло медленно, и в этой вязкой тишине каждый его стон звучал будто шаг по тонкому льду, за которым уже разливалась чужая тьма.
— Не уходи… слышишь… Кира… воды… дай воды…
Кира поила его ложкой — тёплым отваром из корней, смачивала губы.
— Тише, — шептала она, — не открывай рану. Ещё час, потом дам.
Малуша подошла ночью, тронула Киру за плечо.
— Может, отдохни? Я посижу…
— Нет. Я должна следить за пульсом. Если похолодает — всё пропало.
— Ты с ума сойдёшь тут, — пробормотала Малуша, — сколько не спала?
— Счёт сбился, — Кира устало усмехнулась, не отрывая взгляда от Владимира.
Прошёл ещё один день — ещё длиннее, чем предыдущий. Свет за окнами мутнел, снег становился синим в сумерках. Волхвы не уходили: с утра до ночи гремели бубны в дальней половине горницы, шептали заклятия, курили дымом травы, будто выгоняли смерть с порога. Воздух был пропитан этой пряной гарью, от которой у Киры резало в носу и болела голова.
Под вечер грек‑лекарь, высокий, худой, с красными веками, решился вмешаться. Он подошёл к изголовью, развязал повязку, фыркнул, покачал головой. Что‑то сказал о проказе, о древних болезнях, велел отдать ему все травы. Малуша стояла рядом, молча наблюдая, как он выкладывает свои снадобья — сухие, трещащие, пахнущие кислым.
Грек склонился к Владимиру, начал бормотать молитвы, раздавил на коже какую‑то тёмную смолу, поднёс горячее железо, попытался прижечь.
Кира смотрела на это из угла, чувствуя, как внутри растёт тревога, как хочется крикнуть — не трогай, не делай, это не его болезнь, не твоя. Но слова не шли — только страх, только злость, только жгучее ощущение, что с каждым таким вмешательством Владимир уходит дальше, становится холоднее, слабеет под чужими руками.
