Он вдруг выдохнул резко, с резким, почти свистящим звуком — не воздух, а всю накопленную досаду, нетерпение, будто сплюнул раздражение на пол.
— Я хочу тебя. Сейчас.
Голос прозвучал сухо, резко, как удар. В этих словах была злость, даже что-то изломанное, словно он сам удивился их грубости, но не стал отступать. Кира замерла, не сразу поняв, что это не угроза, не бред или какой-то страшный сон, а самая простая, жёсткая, прямая мужская требовательность, в которой не было ни жалости, ни запроса — только сухой приказ, как лёд, хрустящий под ногами.
— Ты слышала? Я сказал, — он повторил глухо, сиплым голосом, в котором появилась трещина, словно дыхание срывалось на шепот. — Не вздумай отворачиваться.
Она медленно подняла глаза, из последних сил удерживая выражение лица неподвижным.
— Я не твоя, — сказала она, не повышая голоса, но каждое слово отдавалось в воздухе твёрдо, будто шаг по насту морозным утром.
Владимир вдруг метнулся вперёд, не оставив и малейшей паузы между замыслом и действием: тяжёлая тень отваливалась от стены, и вот его рука — широкая, с замёрзшими, потрескавшимися суставами, огрубевшими от постоянного холода и тяжёлой работы, — обхватила её запястье. Схватил резко, почти хищно, пальцы сомкнулись с такой силой, что в тишине ясно щёлкнули кости — едва слышно, но отчётливо для неё, будто внутри разломилось что‑то упрямое и хрупкое сразу. Боль мгновенно полоснула по всей руке, по цепочке нервов метнулась к плечу; пальцы затекли, онемели, по коже побежали мурашки — от холода ли, от страха ли, не понять. Сухожилия вздулись, костяшки его пальцев покраснели ещё больше, налились кровью, и вся его тяжёлая ладонь как будто сжимала не только руку, но и всё её маленькое, обессиленное тело.
Она попыталась выдернуть ладонь, но его хватка была такой, что все её усилия — тщетны, беззвучны, как попытка вырваться из ледяного сугроба.
— Молчать! — выдохнул он коротко, почти рычанием, голос прорезал воздух. — Ты будешь моей. Ты уже моя! Хватит прятаться! Хватит смотреть на меня так, будто я для тебя — пустое место!
Владимир говорил быстро, с хрипотой, как будто каждое слово надо было вытолкнуть силой. Пальцы его ещё сильнее сжались, и Кира почувствовала, как кожа на запястье натянулась до боли, сердце глухо ударило под рёбрами.
— Пусти, — сказала она, не громко, но отчётливо, не отводя глаз. — Я не твоя. Никогда.
Владимир резко дёрнулся, почти швырнул её к стене, прижал запястье так, что плечо затекло, и расстояние между ними стало совсем никаким — она чувствовала запах его дыхания, тяжёлого, горячего, насыщенного чем-то острым, каким-то страхом, может быть, или отчаянием.
— Замолчи! — почти выкрикнул он, и от этого крика будто стены сдвинулись, стало темнее и теснее. — Ты мне всю душу выела. Я устал ждать, слышишь? Я князь. Я имею право!
Она смотрела на него в упор, дыхание сбивалось, но голос её звучал ровно, даже холодно, будто через лёд:
— Ты имеешь только силу, — сказала она. — Но не право.
Он вдруг застыл, точно упёрся лбом в невидимую стену, и вся его сила, вся эта страшная, тяжёлая решимость сразу остановилась, осела, как кусок льда на каменном полу. Лицо его — грубое, с обветренной кожей и резкими морщинами по углам рта — пошло пятнами, багровыми и серыми; щеки порозовели, но не от холода, а будто от стыда или неукротимой злости, которую он больше не мог скрыть. Глаза — тёмные, синие, всегда чуть с прищуром — теперь были широко раскрыты, не моргая, выжидающе: взгляд остановился на ней так, что казалось, он смотрит и видит сразу всё, до самого сердца, до последней мысли.
Дыхание его стало ещё тяжелее, глубокое, срывалось с губ с хрипом, и каждый выдох будто обжигал лицо Киры — горячий, густой пар ложился между ними стеной, превращая крохотное пространство в ловушку, в клетку, где уже невозможно было сделать ни шага, ни вдоха, не столкнувшись друг с другом. Воздуха почти не осталось, комната сжалась до размеров их боли, напряжение било по вискам, не давало пошевелиться, не отпускало ни его, ни её.
— Ты думаешь, ты тут кто? — выкрикнул он, и в голосе звенело что‑то рваное, злое, почти безумное. — Думаешь, ты выше всех? Ты... да кто ты вообще, чтобы говорить мне «нет»?!
Кира подняла голову, медленно, будто ей приходилось отрывать шею от камня. Глаза её были сухие, блестящие, как у человека, пережившего уже всё, кроме страха.
— Я человек. Не вещь. Не твоя, — ответила она тихо, но каждое слово упало в воздух, как капля в раскалённое железо.
Он дернулся вперёд, почти с хрипом:
— Всё тут мои! Всё — моё! Этот терем, эти стены, все, кто в нём дышит! — голос срывался, перекатывался в крик. — Я за тебя кровью платил! Я за тебя...
— Тебе никто не должен, — перебила она ровно, почти без интонации, но от этого только сильнее. — Ни одна женщина. Ни один человек.
Её рука горела под его пальцами, но боль уже отступила, уступая место ледяному онемению — холод шёл от пальцев вверх, до плеча, как будто кость наполнялась инеем.
Владимир задышал чаще, с сиплым свистом; лицо покраснело, глаза расширились, блеск в них стал не человеческий, а какой‑то звериный — влажный, тупой, настороженный. Он смотрел прямо в неё, так близко, что между ними не оставалось ни воздуха, ни времени.
— Я тебя... — выдохнул он, не находя слов. — Ты думаешь, если не сейчас — то никогда? Думаешь, я слабее тебя?
— Думаю, ты слабее, если тебе нужно ломать, чтобы получить, — произнесла Кира, тихо, едва двигая губами. — Сильные не забирают силой.
Он будто споткнулся об эти слова — замер, не дыша, и на миг показалось, что всё рухнет: и ярость, и тяжесть в плечах, и этот леденящий жар между ними. Рука дрогнула, ослабла, но не отпустила.
— Я устал, Кира, — сказал он глухо, будто каждое слово давалось через зубы. — Я правда... устал. Ты везде. Во сне — стоишь и смотришь. В каждом разговоре твоё имя. Все про тебя говорят, все ждут, что я сделаю, что решу... Я не знаю уже, что ещё можно...
Он осел плечами, голос хрипел, будто обжёгся. Глаза помутнели, в них не осталось ни злости, ни власти — только эта выжженная, истерзанная усталость, которая страшнее ярости.
— Можно уйти, — бросила она, слишком резко, и голос сорвался, стал шершавым, будто царапал горло.
Владимир не ответил сразу. Только дышал — шумно, рвано, будто боролся с самим воздухом. Потом резко дёрнул рукой, швырнул её запястье прочь, словно оно обожгло его.
— Думаешь, я не могу? — сказал он, и в этом был почти смех, сухой, надломленный. — Думаешь, мне не хватит воли?
— Я не думаю ничего, — выдохнула она. — Но я не буду.
Владимир резко повернулся, плечо задело край лавки — в тесной комнате любая оплошность звучала слишком громко — и шагнул к стене, сжав кулак так, что костяшки побелели, налились болью. Замахнулся коротко, без замедления, будто всё это напряжение, всё, что жгло изнутри, должно было выйти одним ударом. Кулак врезался в бревно — глухо, с сухим, злым треском. По старому дереву сразу поползла сеть мелких трещин, откуда высыпалась труха, мелкая, рыжая, как сухая пыль, опала на пол и тут же растворилась среди пятен инея.
Сверху, будто испугавшись, дрогнула и зазвенела посуда, спрятанная в ящиках, — тонкие чашки, жестяные миски, глиняные крышки, всё задребезжало, отозвалось по углам комнаты звоном, который не стихал, а только множился, подхватывался эхо. Этот звук — дребезжание, глухой, обиженный удар — растёкся по избе, проник в каждую щель, будто выпустил наружу всё то, что годами копилось в стенах: злость, усталость, страх.
— Ты меня с ума сведёшь, — сказал он уже другим голосом, хриплым, почти тихим, каким говорят не князья, а просто люди, которым больно.
Кира опустила голову, глядела в пол, видела щель между досками, туда, где всё время копится пыль. Дышала ртом — воздух был тяжёлый, но свой, наконец‑то свой.
— Может, пора оставить меня в покое, — прошептала она, не поднимая глаз.
Он стоял у двери, темнея спиной, огромный, неподвижный, будто высеченный из железа.
