— Соединяю вас под оком Перуна. Да будет она домом твоим, а ты — кровом её.
Владимир кивнул.
— Да будет.
Волхв взглянул на Киру.
— И ты, девка, принимаешь руку княжича?
Она молчала секунду, потом выдохнула.
— Принимаю.
Малуша, стоявшая чуть позади, фыркнула тихо, но Владимир обернулся — и звук сразу исчез.
— Громче, — сказал он. — Пусть все слышат.
— Принимаю, — повторила Кира, уже не шепча.
— Так-то лучше, — кивнул он, но голос дрогнул.
Волхв шагал медленно, обходя их по кругу — трижды, не торопясь, ступал так, что длинный подол его плаща волочился по рыхлому снегу, оставляя едва заметную борозду. На каждом повороте он что-то бормотал себе под нос, шептал, выкатывал слова густым, низким голосом, будто заклинал не только людей, но и сам воздух, и землю, и древний дуб. В глазах у него отражался отсвет костра — слабый, колышущийся, словно живой.
Когда круг был завершён, волхв достал из-за пазухи клубок красной шерстяной нити, аккуратно, медленно вытянул её, чтобы не оборвать, и разорвал отмеренный кусок зубами. Владимир, не дожидаясь приглашения, шагнул вперёд первым — рука его, сильная, прямая, дрожала едва заметно, но он не отвёл взгляда, держал запястье так, будто этот обряд — часть его воли, а не чужой.
Волхв молча обмотал ему запястье, туго, с усилием, перевязал два раза и завязал крепкий узел, чтобы не распустилось ни на миг. Потом подошёл к Кире — та почти не дышала, рука её холодная, тонкая, — и, не спрашивая, повязал ту же нить и ей, стянув кожу до боли. Узлы на обоих — похожие, тугие, как зарок, как клятва, которую нельзя разорвать без крови.
— Узлы крепкие, — пробормотал старик. — Развяжет их только смерть.
Кира чуть дёрнула руку, проверяя. Нить врезалась в кожу, пальцы онемели.
— Сильно, — сказала тихо.
— Должно быть сильно, — ответил Владимир, глядя прямо на неё. — Иначе не держит.
— Не всё должно держать, — отрезала она. — Иногда можно просто стоять рядом.
Он усмехнулся, коротко, почти беззвучно.
— Опять споришь. Даже сейчас.
— А ты ожидал другого?
— Нет, — сказал Владимир честно. — И, наверное, потому женюсь.
Малуша стояла чуть в стороне, в её позе не было ни спешки, ни робости — она внимательно наблюдала за каждым движением, взгляд острый, как лезвие. Прищурившись, она шагнула ближе, подняла обеими руками тяжёлый глиняный кувшин, по стенкам которого текли засохшие потёки, и протянула его волхву, не отводя взгляда. От кувшина исходил терпкий, густой запах крови, поднимался пар, а на горлышке блестела алым свежая струйка.
Волхв кивнул — медленно, со своей невозмутимой, глухой важностью. Он обмакнул в кровь палец, и, не говоря ни слова, резким, уверенным движением мазнул по узлу на запястье Владимира: тёмно-красная полоса тут же расползлась по нитям, впиталась в шерсть. Потом перешёл к Кире — повторил то же движение, оставив на нити пятно, влажное, липкое, тёплое, будто второй зарок. Запах крови стал ещё тяжелее, всё пространство будто сжалось, натянулось до предела, и только узлы, залитые алым, мерцали в полумраке, связывая двоих одной судьбой.
— Кровью — крепче. Теперь не отвернёшься.
Владимир глянул на Киру.
— Не собираюсь.
— Пока не передумаешь, — спокойно ответила она.
Святослав, стоявший в стороне, шагнул ближе, опёрся на меч.
— Хватит болтать, — буркнул он. — Делайте, как положено.
— Да делаем, — тихо сказал Владимир, не отводя глаз от Киры. — Всё как положено.
Волхв медленно протянул вперёд деревянную чашу, тяжёлую, с потемневшими от времени краями, наполненную мёдом — вязким, тёмным, по поверхности которого скользили мутные отражения огня. Владимир взял чашу обеими руками, крепко, по-солдатски, как берут оружие перед боем. Поднёс ко рту, глотнул, не задерживаясь, чуть поморщился — на губах остался вкус тяжёлый, вязкий, будто в мёд намешали золы. Он задержал дыхание, будто проглотил нечто слишком крепкое, и протянул чашу Кире.
Она приняла её осторожно, обеими руками, чувствуя, как липкая сладость тянет пальцы, а по стенкам стекают густые капли. Поднесла чашу к губам, отпила немного — и язык сразу обожгло странной горечью, как будто за сладостью прятался вкус гаря, копоти, зимней ночи у костра. Воздух наполнился этим запахом, тяжёлым, тягучим, и казалось, весь обряд сейчас сгустился до капли на дне чаши, до этого тяжёлого, непроходящего послевкусия.
— Теперь плюнь, — сказал волхв. — В сторону, чтоб дурное ушло.
Кира резко отвела чашу от губ, чуть склонила голову и, не глядя ни на кого, выплюнула глоток на снег. Капля, густая, янтарная, с примесью горечи, ударилась о грязную снежную корку, расплылась тёмным пятном, сразу затянулась ледяной каймой. Воздух вокруг будто дрогнул — на миг стало совсем тихо, даже треск костра замер.
Волхв без суеты опустил чашу на землю, выпрямился, вынул из-за пояса длинный нож с костяной рукоятью. Петух в его руках затрепыхался, изогнулся, но сильные пальцы держали крепко. Одним быстрым движением он полоснул по шее, и багровая кровь брызнула вперёд — тёплая, парящая, попала на снег, оставила на их обуви алые полосы. Кровь растекалась, впитывалась, чернилась в грязном месиве под ногами, пар поднимался вверх.
В дружине кто-то шевельнулся, по рядам прошёл тревожный шёпот. Один из молодых дружинников, не выдержав, поспешно перекрестился, пряча руку в рукав, другой приглушённо выдохнул имя Велеса, будто надеялся, что тот услышит и убережёт от беды. Остальные молчали, смотрели с настороженной, жёсткой настороженностью, как будто за этими действиями пряталось нечто такое, что лучше бы не видеть вовсе.
— Всё, — сказал старик. — Клятва дана. Узел скреплён.
Малуша, не делая ни звука, вышла из круга света — шаги её почти не слышались на рыхлом, перемятом снегу. Она подошла вплотную к Кире, склонилась, тяжело опустилась на корточки, так что их тени слились на белой, изрезанной пятнами крови поверхности.
Молча, с терпением, в котором не было ни нежности, ни безразличия — только усталость и привычка, — она протянула руки к Кире, разжала застёгнутую на холке ленту и медленно расплела косу. Пальцы Малуши шли осторожно, будто разбирали узлы судьбы, перебирали каждый прядь, разламывали ледяные комки, застрявшие среди волос. Она провела ладонью по голове Киры — медленно, с нажимом, будто приглаживала что-то слишком растрёпанное, слишком чужое для этого места.
Волосы рассыпались по плечам, тёмные, чуть влажные от снега и чужих пальцев. Малуша продолжала держать ладонь у основания шеи, чуть прижимая, как бы защищая, но и удерживая одновременно. Воздух вокруг сделался ещё плотнее, всё стянулось к этому маленькому жесту за спиной Киры, в котором сплелись страх, обыденность и неясная, горькая забота.
— Густые, — пробормотала она. — Живые. Ну, теперь будут две.
— Делай, — сказала Кира тихо.
— А ты не боишься? — вдруг спросила Малуша. — Всё ж — княжеский род, другая жизнь.
— Боялась, — ответила Кира. — Пока не поняла, что всё равно назад нет.
— Хм, — Малуша усмехнулась. — Так-то ты крепче, чем кажешься.
Малуша работала быстро и уверенно: взяла волосы Киры обеими руками, разделила на две равные пряди и, не заботясь о мягкости, заплела в две тугие косы. Пальцы двигались ловко, цепко, иногда слишком крепко сжимая локоны, словно вплетала в каждую косу не только волосы, но и страх, и тревогу, и ту усталую покорность, которая всегда появляется после долгой ночи.
Когда обе косы были готовы, Малуша вытащила из-за пояса длинный, грубый убрус — плотный, жёсткий, пахнущий дымом и сухой травой. Накинула платок на голову Киры, пригладила ладонью, завязала узлом у подбородка, — туго, даже больно, будто не просто укрывала, а заковывала в доспех, чтобы не дать ничему просочиться внутрь. Материя плотно обхватила голову, косы спрятались под тканью, и вся Кирина фигура стала меньше, ниже, словно спряталась в этом новом облике.
Малуша ещё раз провела рукой по спине, придержала за плечо и чуть толкнула вперёд, показывая, что теперь всё — готово, больше нечего ждать.
