— Всё, — сказала она. — Теперь жена.
Владимир стоял, глядя на неё, будто впервые видел по-настоящему.
— Странно, — тихо сказал он. — Я думал, что, когда этот день придёт, будет радость. А чувствую только... будто стал старше лет на десять.
Кира посмотрела прямо.
— А я думала, будет страшно. А теперь просто холодно.
— Холод пройдёт.
— Не уверенa, — сказала она. — Тут вон снег даже от огня не тает.
Он хмыкнул, шагнул ближе, сжал её пальцы поверх красной нити.
— Теперь — не отпущу.
— Не надо отпускать, — тихо прошептала она. — Надо держать ровно. Не душить.
Он кивнул, не ответил. Волхв ударил посохом в землю, петух на снегу затих.
— Союз скреплён, — прогремел старик. — Боги видят!
Святослав кивнул коротко.
— Лишь бы не позорил род.
Малуша добавила глухо.
— Да будет так.
Владимир стоял неподвижно, протянув ладонь вперёд, на ней покоилось простое кольцо — медное, тёмное, без всякого узора, с мутными пятнами, словно его только что выкопали из сырой земли. Металл был холодным, и в этом свете, среди снега и чёрных следов крови, казался почти чёрным, тяжёлым, как камень.
Пальцы Владимира едва заметно дрожали — то ли от пронизывающего ветра, что бил сквозняком по всей поляне, то ли от того напряжения, что сковывало всё тело. Ладонь раскрыта, но движения неловкие, напряжённые, ногти впились в кожу, суставы побелели.
Кира стояла напротив, не отводила взгляда, только щёки полыхали пятнами, губы подрагивали — но она молчала, дышала часто, неровно. Потом вдруг — резко, почти выстрелом, срываясь на хрип, сказала:
— Это что, подарок? Серьёзно?
— Кольцо, — коротко ответил он. — Я сам сделал.
— Вижу, что сам, — она прищурилась, не отводя взгляда. — И решил, что медь — самое то для жены княжича?
— Это не просто медь, — раздражённо сказал Владимир. — Символ.
— Символ чего? Что я дешевле серебра? — её голос сорвался, глухо, но твёрдо. — У тебя пол-терема в серебре. У отца кладовые забиты. А мне — кусок меди.
— Ты не понимаешь, — он шагнул ближе. — Я не хотел, чтобы это было как у них. Всё куплено, вылизано. Это… настоящее.
— Настоящее — это не оправдание, — перебила она. — Ты мог выбрать хоть что-то другое. Любое.
— Я сам ковал, — с нажимом произнёс Владимир. — Своими руками. Чтобы никто не сказал, что чужие руки делали между нами.
Кира засмеялась — сухо, без радости.
— Да, теперь уж точно никто не скажет. Увидят и поймут: сам делал, сам сэкономил.
Он сжал кулак, кольцо звякнуло о металл пояса.
— Хватит.
— Нет, не хватит, — она шагнула к нему. — Ты хотел, чтобы я носила это? Чтобы все видели, как ты "укротил пленницу"? Чтобы дружина шепталась, какая у тебя жена — в меди, будто купленное добро?
— Кира… — начал он, но она уже перехватила его руку.
— Нет, — сказала чётко. — Я это не надену.
Он застыл.
— Что?
— Не надену.
— Это обряд, — сказал он, уже злой. — Ты не можешь отказаться.
— Могу, — она взяла кольцо с его ладони. — Вот. Смотри.
Он не успел даже протянуть руку — всё произошло слишком быстро. Кира выхватила кольцо с его ладони, и, не глядя, бросила в сторону. Медь, тёмная и тяжёлая, пролетела в воздухе короткую дугу, ударилась с глухим, пустым звоном о камень у самого подножия идола, и тут же исчезла в рыхлом, затоптанном снегу. В воздухе остался короткий звон, будто что-то оборвалось — не окончательно, а навсегда.
Владимир резко выдохнул, не сдержавшись, будто получил удар в грудь: плечи его повисли, губы дрогнули, и весь он стал меньше, тяжелее, будто подломился под тяжестью невидимой руки. В глазах мелькнуло что-то жёсткое, упрямое, но и обиженное, едва сдерживаемое, как у зверя, которого отогнали от своей добычи.
— Подними, — тихо сказал он.
— Нет.
— Подними!
— Не подниму. Пока ты не поймёшь, что для меня это не цепь.
Он шагнул к ней, лицо его было в тени, дыхание паром.
— Ты хочешь золото? Так скажи прямо! Хочешь, я тебе выкупаю серебром, самоцветами, всем теремом?!
— Я хочу уважения, — спокойно ответила Кира. — Не блеска.
— Тогда в чём дело?!
— В том, что ты не слушаешь, — сказала она. — Ты не понял. Это не про металл. Это про то, что я тебе не вещь.
Он молчал, губы побелели.
— Кольцо — знак. Я думал, ты поймёшь, — хрипло сказал он.
— Поняла, — ответила она. — Знак сделки. Не любви.
Он опустился, поднял кольцо из снега. Долго смотрел на него, потом тихо сказал.
— Я хотел, чтобы все знали, что ты — моя.
— А ты не понял, — устало сказала Кира. — Что если я твоя, то и ты — мой. Это и есть равенство.
Он сжал кольцо в кулаке, до боли.
— Медь прочная, — глухо сказал он. — Не ломается.
— Знаю, — ответила она. — Поэтому я и не уйду. Но и подчиняться не стану.
Он поднял взгляд. В нём уже не было злости — только усталость и странное признание поражения.
— Значит, будет так, — сказал тихо. — Ты не носишь кольцо, но ты моя жена.
— Нет, — мягко ответила она. — Я — твоя жена. Но не твоя тень.
Он кивнул, долго, будто проглатывая что-то горькое. Потом медленно надел кольцо ей на палец — не спрашивая разрешения, но осторожно, будто боялся сломать.
— Теперь все будут знать, — сказал он тихо.
— Пусть знают, — ответила она. — Только пусть знают правду.
Он открыл было рот — хотел спросить, с вызовом, с упрямством, какую правду она имела в виду, — но слова застряли в горле, скомкались, потому что уже знал ответ. Понял раньше, чем прозвучал вопрос, и теперь не мог ни сказать, ни проглотить эту догадку — только тяжёлый ком стоял под самым сердцем, не давая дышать.
Снег валил крупный, влажный, тяжёлый, садился на плечи, тут же подтаивал, стекал по щекам, запутывался в ресницах, обжигал холодом и лишал движения. Факелы чадили, дымили чёрным, смоляным дымом, от которого слезились глаза, и всё пространство казалось закопченным, будто действие происходило не наяву, а в странном, чёрно-белом сне.
Кира стояла неподвижно, застыв, как идол, — глаза опущены, плечи чуть поникли, но ни одного лишнего движения, только дыхание, что вырывалось паром изо рта. Волхв, не глядя ни на кого, убирал нож, кувшин с засохшей кровью, всё делал медленно, аккуратно, с той безразличной точностью, которая бывает после долгого, тяжёлого дела.
Казалось, всё уже было кончено, круг размывался в темноте, но Владимир не уходил. Он стоял, вросший в снег, развернулся к дружинникам, что толпились у валунов, и вдруг его голос прорезал тишину — глухой, ломкий, неожиданно резкий, громче и острее, чем того требовал обряд, чем позволяла ночь.
— Слушайте все! — сказал он. — Она — жена моя законная.
Шорох прошёл по рядам. Кто-то кашлянул, кто-то тихо выругался. Кира чуть вздрогнула, но осталась стоять.
— Чего ты… — тихо начала она. — Зачем сейчас? Всё уже сказано.
— Нет, — оборвал он. — Не всё. Пусть знают. Пусть слышат.
— Все и так слышали, — холодно сказала Кира. — Волхв сказал.
— Волхв говорит для богов, — отрезал Владимир. — А я говорю для людей.
Он повернулся снова к дружинникам.
— Кто коснётся её, — сказал громко он, — того я сам казню. Она часть дома моего.
Молчание. Только снег падал и потрескивал огонь.
— Владимир, — выдохнула Малуша из-за его спины. — Громко-то зачем? Все видят.
— Пусть видят, — резко ответил он. — А чтоб не трепали языками потом, будто я пленницу держу.
Один из дружинников, высокий, с обветренным лицом, шагнул вперёд.
— Княжич, — осторожно произнёс он, — а по праву ли? Она ж чужая, без рода.
Владимир шагнул к нему, вплотную.
— Сказал — законная. Этого мало?
Тот отступил, глядя в землю.
— Не спорю.
— Вот и не спорь, — жёстко сказал Владимир. — Кто усомнится — сам себе приговор подпишет.
Кира смотрела на него, на то, как он стоял среди дыма и снега — высокий, злой, упрямый, будто действительно готов убить любого, кто скажет слово поперёк.
