— Что именно? — тихо спросила она, едва двигая губами.
— Что ты всё ещё чужая, — ответила Малуша, не повышая голоса. — А ты уже нет. Хоть и притворяешься. Хоть сама себе врёшь, будто можешь уйти.
— Я не их, — сказала Кира твёрдо, почти с вызовом.
— Уже их, — спокойно ответила Малуша. — Хоть не хочешь. Уже. Так бывает. Земля берёт, даже если сопротивляешься.
Кира опустила глаза, губы дрогнули, но слов не последовало. Малуша, не дожидаясь ответа, наклонилась к лавке и взяла оттуда повязку — красную, тонкую, шёлковую, с вплетёнными золотыми нитями, которые поблёскивали в коптящем свете лучины.
— Надо надеть, — сказала она.
— Зачем? — спросила Кира.
— Чтобы знали, что принята. Пока до утра, потом поменяем.
— Я не хочу, — отрезала она.
— Это не про «хочу», — резко ответила Малуша. — Это обряд. Без него ты никто. Ни жена, ни пленница. Между. А между не живут. Между гибнут.
Малуша поднялась, обошла её и встала за спиной. Осторожно, но уверенно она положила повязку на волосы, пригладила и завязала узлом. Пальцы у неё были тяжёлые, но тёплые, будто в этом касании было что-то и от защиты, и от приговора.
— Вот, — тихо сказала Малуша, глядя на узел. — Теперь в доме.
— В клетке, — прошептала Кира глухо, почти не дыша.
— Лучше в клетке, чем под снегом, — ответила Малуша, не отводя взгляда.
— А если я хочу под снегом? — едва слышно спросила Кира.
Малуша медленно обошла, встала перед ней, выпрямилась и глядела прямо в лицо. Её глаза были тёмные, усталые, в них не было ни жалости, ни осуждения — только твёрдость человека, который знает, как всё кончается.
— Ты живая, — сказала Малуша, пристально глядя на Киру. — Он тебя не тронет теперь. Законная.
— Законная вещь, — глухо, с иронией, поправила Кира, опустив глаза.
— Законная жена, — упрямо повторила Малуша, будто доказывая что-то не только ей, но и себе. — И это не одно и то же.
Кира выдохнула коротко, беззвучно засмеялась — смех этот был сухой, без радости, и только губы дрогнули.
— Вам, наверное, проще верить, что есть разница, — произнесла она почти беззлобно.
— Есть, — ответила Малуша твёрдо. — Разница в том, что жену хоть кто-то слушает. Вещь нет. Жену иногда спрашивают, вещь ломают без слов.
Повисла пауза — долгая, вязкая, полная всего несказанного, молчаливый разговор. Малуша наконец убрала гребень в кованый ларец, аккуратно прикрыла крышку и убедилась, что всё лежит ровно.
— Всё, — сказала она негромко. — Старое вычесала. Новое пусть приживётся.
— Не уверена, что хочу, чтобы приживалось, — Кира смотрела в пол, будто искала там что-то, чего уже не вернуть.
— А придётся, — ответила Малуша устало, привычно, уже поворачиваясь к двери. — И не делай из этого драму. Не ты первая, не ты последняя. У всех, кто здесь, своя доля. И своя клетка.
— А вы? — спросила Кира почти шёпотом. — Вы чья были?
Малуша остановилась, плечи чуть опустились, но головы не повернула.
— Рода, — тихо сказала она. — Всегда рода.
— И не жалели? — спросила Кира.
— Жалеть некогда, — откликнулась Малуша, голос её стал хриплым, будто уставшим от долгих лет. — Когда живёшь долго, понимаешь: лучше быть частью чего-то, чем никем. Даже если не выбирала сама.
Кира переводила взгляд на лучину, смотрела, как жирный воск капает на пол и растекается мутным пятном. Она выдохнула едва слышно:
— А если я не хочу быть частью?
Малуша повернулась, глядела на неё долго, внимательно, молча, будто взвешивала не только вопрос, но и саму Киру — всю, со всеми страхами и упрямством, с надеждой, что ещё жила где-то в глубине.
— Тогда тебе придётся быть самой себе родом, — сказала Малуша медленно. — А тут таких не бывает. Тут если одна — значит, чужая. А чужим тут не живётся.
Она подошла к двери, откинула тяжёлый засов и на мгновение задержалась на пороге. В полумраке избы её силуэт казался крупнее, чем был на самом деле.
— Привыкай, девка, — сказала она едва слышно, не оборачиваясь. — Теперь ты наша.
Дверь со скрипом затянулась, оставив после себя длинный, дрожащий звук. Лучина укорачивалась, чадила, дым лениво тянулся вверх. Кира медленно провела пальцами по красной повязке — под туго затянутой тканью чувствовался след чужого гребня, чужих рук, чужих слов, впитавшихся в её волосы вместе с копотью, страхом, чем-то, что уже нельзя вытрясти.
«Теперь я не себе принадлежу, — подумала она, вслушиваясь в звенящую тишину. — И никто не спросил, хочу ли».
Владимир вошёл тихо, едва приоткрыв дверь, словно опасался потревожить не только её, но и сам воздух, что за ночь стал плотнее, гуще, чем прежде. На нём не было ни пояса, ни плаща — только простая рубаха, грубая, с расстёгнутым воротом, открытая так, будто он забыл про неё вовсе.
— Год прошёл, — тихо сказал княжич, голос сиплый, сдавленный, не похожий на тот, что звучал на снегу.
Кира подняла голову. Свет лучины выхватывал лишь острые линии его лица, тень от волос падала на лоб, глаза темнели.
— Да, — ответила она.
— Ровно год, — повторил Владимир чуть громче, — с того дня, как ты сказала: подожди.
Она кивнула, ни тени улыбки, ни дрожи в голосе — только усталость и то странное чувство, когда прошлое и настоящее оказываются так близко, что становится невыносимо тесно в собственной коже.
— И ты подождал, — сказала Кира, не отводя взгляда.
— Подождал, — усмехнулся он едва заметно, уголком рта. — Сам не верю до конца.
— Почему пришёл? — спросила она медленно, почти безразлично.
— Потому что теперь можно, — ответил княжич просто. — Или должно. Не знаю уже.
— Должно, — повторила Кира, чуть наклонив голову. — Тебя же ждут. Все ждут.
Владимир посмотрел на неё внимательно, хмуро, будто хотел разглядеть за словами что-то большее, чем просто усталость.
— А ты? — тихо спросил он.
Она замялась, прикусила губу, взгляд её стал рассеянным.
— Я, — голос Киры дрогнул. — Я не знаю, чего жду.
Княжич кивнул с тяжёлой, почти обречённой серьёзностью.
— Вот и я не знаю, — произнёс Владимир, устало выдохнув.
Медленно, без спешки, он опустился на лавку напротив, положив руки на колени. Тяжёлая тень легла на плечи, пламя лучины дрогнуло, скользнуло по его лицу, высветило усталые глаза, коротко задержалось на уголке рта. Кира не сводила взгляда, ловила каждое движение — теперь это было важно, как дыхание ночью в пустом доме.
— Знаешь, я всё думал, — тихо сказал княжич, глядя в пол, на тени, расползшиеся по половицам. — Думал, что скажу тебе, когда приду. Хотел придумать что-то правильное, важное, чтобы сразу всё стало ясно.
— И придумал? — спросила Кира, голос её был мягче, чем раньше.
— Нет, — он усмехнулся коротко, почти с горечью.
Она улыбнулась едва заметно — улыбка эта была не от радости, а как облегчение, будто в комнате стало хоть немного легче дышать.
— Тогда говори как есть, — сказала она.
— Как есть? — Владимир поднял голову, поймал её взгляд и медленно кивнул. — Как есть, я устал. До тошноты. От себя, от власти, от людей. От страха.
— От страха? — переспросила Кира, в голосе прозвучал интерес, будто этот ответ был для неё неожиданным.
— Да, — просто сказал он, не прячась. — Всё время страшно. Страшно сделать не то. Страшно потерять. Страшно снова тебя увидеть и не смочь держать себя в руках.
Она смотрела на него, и в глазах её отражался огонь лучины, дробясь, как капля воды на стекле.
— А зачем сдерживаться? — спросила Кира тихо, почти шёпотом.
Владимир замолчал, задумался, будто впервые услышал этот вопрос.
— Потому что я не хочу, чтобы ты боялась, — ответил он.
Она опустила глаза, пальцы её сжались в складках ткани.
— Я всё равно боюсь, — сказала Кира.
Он чуть наклонился вперёд, напряжённый, собранный.
— Меня? — спросил княжич.
— Не только, — ответила она, встречая его взгляд. — Себя тоже.
В комнате повисла тишина. Владимир долго молчал, словно обдумывал каждое слово, прежде чем сказать.
