— И думаешь, это открытие? — спросила Кира устало, с чуть заметной усмешкой.
— Для меня да, — признался Владимир тихо. — Для тебя, может, нет.
Она убрала руку, села ровно, ладони сжала в кулаки, будто собирала в них всё, что не может сказать вслух.
— Ты хочешь, чтобы я жалела? — спросила Кира, глядя прямо, голос у неё был твёрдый, без тени жалости.
— Нет, — покачал он головой, замолчал, пальцы сжал в кулаки, будто пытался что-то удержать внутри. — Я просто, когда ты рядом, легче дышать. Вот и всё.
— Это не лечение, Владимир, — сказала она с усталой усмешкой.
— Может, и не лечение, — ответил княжич, — но работает.
Кира чуть улыбнулась — не весело, а так, будто улыбка была единственным способом не заплакать.
— А если я уйду? — спросила она.
Владимир замедлил дыхание, пожал плечами.
— Тогда опять начнёт болеть.
— Ты сам себе это придумал, — сказала Кира.
— Пусть, — он посмотрел на неё серьёзно. — Зато правдоподобно.
Она перевела взгляд на шрам, задержалась глазами на неровной линии, что пересекала его грудь.
— Это ведь ты тогда на медведя полез? — спросила Кира.
— Да, — коротко ответил Владимир.
— Сам? — уточнила она.
— Сам, — подтвердил княжич, уголком рта дёрнулся. — Глупость. Хотел доказать, что не хуже отца.
— А оказался живой, — заметила Кира медленно, будто ставила точку.
Он усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то тяжёлое:
— И понял, что отцу я не нужен, если не умру.
Кира медленно подняла глаза, голос её стал совсем тихим:
— А мне ты нужен живой.
Владимир вздрогнул, будто это были не слова, а удар по груди — отшатнулся чуть назад, взгляд стал влажным, губы дрогнули, но он не ответил, только сидел, цепляясь пальцами за край лавки, будто держался за единственную точку равновесия.
— Не говори так, — прошептал княжич, голос дрогнул.
— Почему? — спросила Кира, улыбаясь чуть заметно, будто дразнила его.
— Потому что я могу поверить, — ответил Владимир глухо, в голосе смешались страх и надежда.
— А если поверишь — что тогда? — тихо спросила она, взглянув ему в глаза.
— Тогда конец всему, — просто сказал он, ни тени улыбки, ни бравады. — Потому что мне нельзя. Мне нельзя тебя любить.
— Уже поздно, — ответила Кира, склонив голову. — Ты давно это сделал.
Владимир закрыл глаза, устало провёл ладонью по лицу, пальцы сжались в висках.
— Может, и сделал, — выдохнул он, — только толку? Всё равно не умею быть нормальным.
— А что значит нормальным? — спросила она мягко.
— Без злости, без власти, без страха, — перечислил княжич. — Просто человеком.
— Так не бывает, — возразила Кира.
— У тебя бывает, — сказал Владимир, всматриваясь в её лицо.
— Нет, — покачала она головой. — Я просто научилась притворяться.
Княжич посмотрел на неё внимательно, долго, будто искал в её чертах отражение собственного страха.
— Значит, мы одинаковые, — сказал он.
— Значит, да, — тихо согласилась Кира.
Владимир поднял руку, медленно, с неуверенной осторожностью коснулся её щеки — пальцы были тёплые, и в этом прикосновении было всё то, что долго не решался сказать вслух.
— Боишься? — спросил он, едва касаясь её лица взглядом.
— Нет, — ответила Кира спокойно.
— А я да, — сказал княжич почти шёпотом. — Потому что если ты уйдёшь, я не справлюсь.
Кира положила ладонь поверх его руки, слегка прижала, будто удерживая не только пальцы, но и то, что он не решался сказать.
— Видишь? — тихо произнесла она, повторяя его недавние слова. — Всё зажило.
— Не всё, — ответил Владимир, качнув головой.
— Тогда покажи, что болит, — сказала Кира.
Княжич рассмеялся тихо, без звука, так, что дрогнули плечи.
— Если покажу — не отпустишь, — сказал он.
— Посмотрим, — ответила она мягко.
Владимир взял её пальцы, прижал к груди, туда, где когда-то был шрам.
— Вот, — хрипло произнёс он. — Тут.
Кира сжала ладонь сильнее, чувствуя под кожей его сердце — горячее, сбивчивое, живое.
— Это пройдёт, — сказала она.
— С тобой может быть, — выдохнул княжич.
— Не со мной, — поправила Кира. — С тобой самим.
Владимир посмотрел ей прямо в глаза — долго, внимательно, как будто впервые видел по-настоящему.
— Видишь? — спросил он.
— Вижу, — ответила Кира.
— Что? — уточнил княжич.
— Что ты человек, — произнесла она. — Не князь. Не зверь. Просто живой.
Владимир улыбнулся — по-настоящему, впервые за долгое время, и в этой улыбке не было ни силы, ни страха, только усталое, чистое тепло.
— Тогда лечи, если умеешь, — сказал он.
— Уже, — ответила Кира.
Княжич не понял, но и не спросил. Только наклонился ближе, осторожно, почти не касаясь, будто дыхание было достаточно, чтобы всё сказать.
Пламя камелька дрогнуло, наполовину потухло, по стенам скользнули длинные тени. За стеной кто-то крикнул, где-то тихо скрипнули двери — далёкий, чужой мир напомнил о себе.
Владимир шепнул.
— Видишь?
— Вижу, — сказала Кира. — Всё.
И больше никто не говорил. Только дыхание — медленное, живое, одинаковое, будто одно сердце на двоих.
Часть 3. Новгородская дышащая свобода.Глава 32. Дай нам князя!
Горница гудела, словно внутри поселился целый пчелиный рой — везде шелестели шаги, перешёптывались, кто-то кашлял, кто-то шептал имя князя. Воздух был тяжёлым, липким, будто за ночь напитался и дымом, и потом, и тревогой. Его можно было резать ножом, да никто бы не удивился, если бы тот затупился — такая стояла плотность. Дым от очага висел под самым потолком, не торопясь выходить в проём, серой шкурой растёкся по балкам, и сквозь него солнечный луч из узкого окна просачивался мутной, тусклой полосой — не светил, а только напоминал, что снаружи ещё день.
Послы стояли в центре горницы, прямо, напряжённо, ни один не поклонился — даже головы не склонили. На каждом — шапка меховая, крупная, блестела от тающего снега, шерсть намокла, по краям темнела. Кольчуги — старые, местами потёртые, с тусклым налётом, пахли сыростью, речной солью, и чем-то рыбьим, застарелым, как будто только вчера вытащили сеть на лёд. Лица суровые, будто выточены из обугленного дерева, и ни один не моргнул, пока на них смотрели — только взгляд у каждого цепкий, внимательный, будто за пазухой держит не только нож, но и собственный закон.
— Дай нам князя, — сказал старший, высокий, с рыжей бородой. — А то сами найдём.
Святослав поднял глаза лениво, как человек, которого выдернули из сна.
— Нашли смелость? — спросил он глухо.
— Мы не смелость ищем, — ответил другой, коренастый. — Нам порядок нужен. Город без князя не может.
— У вас порядок свой, — буркнул Добрыня из-за спины Святослава. — Вече у вас вместо головы.
— А без князя и вече — стая без вожака, — не унимался рыжий. — Купцы дерутся, варяги грабят, а в портах чужие корабли. Кто слово скажет? Кто ответ держать будет?
Святослав шумно выдохнул и потёр лицо ладонью.
— Всех моих сыновей мало вам? — спросил он.
— Старший ваш, Ярополк, в Киеве сидит, — сказал рыжий. — Олег в Древлянской земле. А нам нужен свой.
Пауза повисла, натянулась, как ремень на свежем морозе. Никто не двигался, только дрова в очаге потрескивали и в углу кто-то шмыгнул носом. Вдруг хлопнула дверь — резко, коротко, будто выстрел. Один из дружинников, молодой, в красном кафтане, поспешно вышел наружу, снег с его сапог просыпался на порог.
Святослав стоял в глубине горницы, спиной к окну, свет резал ему плечо, делая силуэт массивным. Он медленно оглядел зал, взгляд скользил по лицам — цепкий, чуть прищуренный. Остановился на Владимире: глаза у князя были тёмные, усталые, но внимательные, во взгляде мелькнуло что-то требовательное, тяжёлое.
Молчание между ними было долгим, но в этом молчании слышались и угроза, и ожидание, будто каждый в зале ждал, кто заговорит первым — сын или отец.
