— Вот вам князь, — сказал он. — Берите робичича.
Гул прокатился по лавкам. Кто-то усмехнулся, кто-то кашлянул. Добрыня нахмурился и поднялся.
— Князь, — тихо сказал он. — Не то слово выбрал.
Святослав не ответил. Владимир стоял в тени, руки скрещены на груди. Лицо его было белым, губы сжаты.
— Отец, — сказал он глухо. — Если хочешь избавиться — скажи прямо.
— Я сказал, — ответил Святослав. — Едешь в Новгород.
Послы переглянулись. Рыжий поджал губы.
— Мы думали, — начал он. — Не обижайтесь, великий князь, но сын рабыни — не то, что хотели бы вечевые люди.
Добрыня хмыкнул.
— А вы хотели князя с перьями на шапке? — спросил он. — Возьмите любого, всё одно кормить придётся.
— Не кормить, а слушать, — огрызнулся коренастый. — Нам нужен тот, кто понимает, что Новгород — не холоп киевский.
Святослав ударил ладонью по подлокотнику стула.
— Хватит! — сказал он. — Будет вам князь. А какой он — не ваше дело.
Послы замолчали. Один из них, молодой, с узким лицом, пробормотал тихо:
— Нам мир нужен, а не насмешка.
— Мир у вас будет, если язык за зубами держать будете, — отрезал Добрыня.
Кира стояла в стороне, у стены, старалась не дышать громко. Она видела, как напряглись плечи Владимира, как дрогнули пальцы на кулаках.
— Отец, — снова сказал княжич. — Почему я? У тебя сыновей трое.
Святослав посмотрел прямо.
— Потому что двое делят власть, а ты не делишь, — ответил он.
— Значит, я изгнанник, — сказал Владимир.
— Значит, ты князь, — ответил Святослав.
— Без земли? Без людей? — спросил Владимир.
— Люди там, — Святослав кивнул на послов. — Земля там. Что сможешь взять — твоё.
— А если не смогу? — спросил княжич.
— Тогда не мой сын, — ответил Святослав.
Тишина легла тяжело. Только потрескивал очаг. Рыжий посол кашлянул и понизил голос.
— Мы примем, — сказал он. — Если он не будет грабить. У нас свои порядки.
— Свои порядки забудьте, — резко сказал Добрыня. — Там будет порядок княжий.
— Посмотрим, чей сильнее, — отрезал посол.
Святослав махнул рукой, будто отгонял мух.
— Всё, хватит, — сказал он, встал и опёрся на рукоять меча. — Берите его.
— Сейчас? — спросил Добрыня.
— Сейчас нет, — ответил Святослав и посмотрел на сына. — Утром. Пусть ночь подумает, как быть князем.
Великий князь задержался на миг, будто что-то хотел сказать, но только мотнул головой и повернулся к дверям. Его шаги были тяжёлыми, медленными, на мехах остался след инея, а за ним потянулся плотный, едкий запах дыма и старого, въевшегося в кольчугу пота. Послы молчали, как и прежде — ни один не выдал ни жеста, ни взгляда, только перехватили друг у друга короткое, тревожное одобрение.
Когда князь скрылся за дверью, та хлопнула глухо, со звоном засовов. На миг стало совсем тихо, словно воздух в горнице сгустился, потолок опустился ниже, а каждый звук раздавался вдвое громче. Послы стояли немного, потом, не сговариваясь, один за другим вышли вслед за князем — шаги их быстро затихли на снежном крыльце.
Святослава уже не было. Осталась только сажа на закопчённых брёвнах, горький привкус в воздухе, след от сапога в грязи возле очага.
Владимир стоял у стола, не двигаясь, глаза его были опущены на пустой кубок. Он сжал его в ладони, словно ждал, что в нём найдётся хоть глоток чего-то другого, кроме тишины и недосказанности. Тени от огня дрожали по стенам, и в этом неуютном свете казалось, что горница стала больше, холоднее, чем прежде.
— Дай нам князя, — прошептал он. — Дали.
Добрыня дотронулся до его плеча.
— Держись, — сказал он. — Это шанс.
— Это ссылка, — ответил Владимир.
— В ссылке иногда живут дольше, чем во дворце, — заметил Добрыня.
Кира шагнула ближе и едва слышно сказала.
— Мы поедем.
Княжич посмотрел на неё, взгляд жёсткий, уставший.
— Мы? — переспросил он.
— Я жена, — ответила Кира. — Или теперь и это не нужно?
— Нужно, — сказал Владимир после паузы. — Только я не знаю, зачем.
— Затем, что Новгород холодный, — ответила она. — Кто-то должен будет разжигать очаг.
Он опустил глаза.
— Я не хотел туда, — признался княжич.
— А выбора нет, — сказала Кира. — Никогда нет.
Рыжий посол, будто не выдержав тишины, произнёс громко:
— У нас князя выбирают вечем. Не киевской рукой.
— Тогда зачем приехали? — отрезал Добрыня.
Посол замялся.
— Хотели выбрать, — сказал он. — А теперь заберём, что дали.
Он говорил без радости, голос его был сухой, будто устал за долгие годы и теперь выдыхал только то, что осталось от былого огня. Остальные кивнули в ответ, никто не стал спорить, слова застревали в горле, как густой дым под потолком.
Когда они вышли, дверь снова хлопнула — коротко, гулко, как выстрел в туман. На мгновение в горнице стало ещё тише, все разговоры, даже самые тихие, стихли, будто вместе с князем ушёл и последний гул живого.
Святослава уже не было. Осталась только сажа, чёрные разводы на стенах, потёки от былых зим, да горечь в воздухе, густая, липкая, от которой першило в горле. Пахло сыростью, углём и чем-то ещё — тревогой, не высказанной до конца.
Владимир стоял у стола, не шевелясь, глядя в пустой кубок. Пальцы его сжимали глину, как будто там, на дне, можно было отыскать ответ — хоть на что-то из того, что так и не было сказано. Свет из окна уже почти исчез, в горнице царила полутень, и каждый вздох казался слишком громким.
— Дай нам князя, — прошептал он. — Дали.
Добрыня дотронулся до его плеча.
— Держись, — сказал он. — Это шанс.
— Это ссылка, — ответил Владимир.
— В ссылке иногда живут дольше, чем во дворце, — заметил Добрыня.
Кира шагнула ближе и едва слышно сказала:
— Мы поедем.
Княжич посмотрел на неё, взгляд жёсткий, уставший.
— Мы? — переспросил он.
— Я жена, — ответила Кира. — Или теперь и это не нужно?
— Нужно, — сказал Владимир после паузы. — Только я не знаю, зачем.
— Затем, что Новгород холодный, — ответила она. — Кто-то должен будет разжигать очаг.
Он опустил глаза.
— Я не хотел туда, — признался княжич.
— А выбора нет, — сказала Кира. — Никогда нет.
Рыжий посол, будто не выдержав тишины, произнёс громко:
— У нас князя выбирают вечем. Не киевской рукой.
— Тогда зачем приехали? — отрезал Добрыня.
Посол замялся.
— Хотели выбрать, — сказал он. — А теперь заберём, что дали.
Двор гудел, точно растревоженный улей: по насту шлёпали шаги, то и дело скрипели полозья, хлопали крышки сундуков. Слуги носились туда‑сюда, чуть не сталкиваясь друг с другом; один, оглядываясь на санника, громко выкрикивал, что верёвки коротки, не хватит крепко завязать поклажу, другой в сердцах пинал меха, ругаясь сквозь зубы — вода лилась с них, насквозь отсыревших за ночь.
Кто‑то ворчал над узлами, кто‑то пробегал мимо с охапкой дров, рукав зацеплялся за скобу — падали щепки, все тут же расталкивали друг друга. Лошади нервно били копытом, фыркали, из ноздрей вырывался пар, густой и тёплый на морозе.
Воздух был тяжёлый — как будто каждый вдох приходилось продавливать сквозь плотный слой смолы, пропитанной конским потом и влажным дымом от тлеющих поленьев. Над двором висела низкая, мутная серая дымка — солнце едва пробивалось сквозь неё, делая всё ещё мрачнее, ещё теснее.
— Куда ты ставишь? — рявкнул Владимир, махнув рукой. — Не туда! Это на вторую ладью!
— Там места нет, княже, — отозвался дружинник, вытирая рукавом пот.
— Сделай место, — отрезал княжич. — Или брось что-нибудь своё.
Добрыня стоял чуть поодаль, руки за поясом, наблюдал.
— Слишком круто берёшь, — буркнул он. — Люди и так на нервах.
— Пусть боятся, — ответил Владимир. — Зато работать будут быстрее.
— Боятся — не значит верят, — сказал Добрыня.
— Мне сейчас всё равно, — отрезал княжич. — Главное, чтобы плыли.
