Княжич стоял молча, не проронив ни слова — только сжимал ладонью бортик ладьи, как будто в этом деревянном упоре искал хоть каплю устойчивости. Доска под пальцами была ледяная, шершавая, вся пропитанная влагой — по ней ползли крупные капли, стягивая холод в кости. Кожа побелела, ногти впились в дерево, но он не отпускал, будто только так можно было удержаться на плаву, не дать себе дрогнуть.
Добрыня стоял рядом, глядел на Владимира, потом перевёл взгляд на гребцов. Кивнул коротко — тот жест, что сразу воспринимался как команда, и весла заскрипели чуть быстрее, ладья пошла живее. Мышцы у гребцов вздулись под полотняными рубахами, дыхание стало громче, чуть слаженнее. Их тени поднимались и опускались в едином ритме, как сердце, бьющееся где-то внутри тёмного, сырого корпуса.
Вода за кормой разбивалась на мелкие волны, стелилась по реке пеной. Ладья уходила дальше от берега, и чем дальше, тем сильнее казался холод, а туман плотнее обнимал весь мир вокруг.
— Ровней! Весла держи! Смотри, чтобы не перекосило! — крикнул он.
Послышался плеск, ладья качнулась.
— Там за поворотом ещё видно Киев? — спросил кто-то из дружинников.
— Уже нет, — ответил другой.
Кира посмотрела назад. Берег уходил, медленно, будто тянул за собой нить.
— Исчез, — сказала она.
— Пусть, — ответил Владимир. — Пусть исчезает.
— А ты думал, что тебе легко будет? — спросил Добрыня. — Новгород не Киев. Там не поклонятся. Там спорить будут.
— Пусть спорят, — сказал княжич. — Я не их отец.
— Но князь, — напомнил Добрыня.
— Князь, которого им спустили сверху, — сказал Владимир, горько усмехнувшись. — Они будут смотреть и шептать: рабичич.
— Пусть шепчут, — вмешалась Кира. — Главное, чтобы слушали, когда говоришь.
Княжич взглянул на неё.
— А если не будут? — спросил он.
— Тогда говори громче. Но не криком. Делом, — ответила она.
Добрыня хмыкнул.
— Она права, — сказал он. — Там ухо у людей хитрое. Силу они видели всякую, а вот разум уважают редко.
— Я не хочу быть умным, — сказал Владимир. — Я хочу быть живым.
— Для начала доплыви, — ответил Добрыня.
Ветер усилился, парус хлопнул. Гребцы заматерились, поправляя рёбра ладьи.
— Береги курс! — крикнул один. — Течение тянет!
— Пусть тянет, — сказал княжич. — Главное, чтобы не назад.
Кира стояла рядом, молчала. Потом тихо сказала:
— Когда мы плыли сюда в первый раз, ты всё время молчал.
— Тогда я не знал, куда, — ответил Владимир.
— А сейчас знаешь? — спросила она.
Княжич глянул на север, где туман ложился над рекой плотным поясом.
— Нет, — сказал он. — Но знаю, откуда. И этого достаточно.
Добрыня сплюнул за борт.
— Вот и ладно, — сказал он. — Знать, куда — это дело потом. Главное, не потерять, кто ты.
— А кто я, дядя? — спросил Владимир.
Добрыня посмотрел прямо.
— Пока не знаю, — ответил он. — Посмотрим, кем станешь.
Гребцы подхватили ритм, вода била под борт. Ладья шла ровно, уверенно.
Кира посмотрела на Владимира — лицо жёсткое, глаза прищурены.
— Тебе страшно? — спросила она тихо.
Княжич не сразу ответил.
— Нет, — сказал он наконец. — Только холодно.
Кира положила руку ему на плечо.
— Будет теплее, когда ветер переменится, — сказала она.
— А если не переменится? — спросил Владимир.
— Тогда согреем сами, — ответила она.
Княжич кивнул.
— Держись крепче, — сказал он вдруг. — Сейчас порог.
Вода впереди заволновалась, ладья качнулась, плеснула через край. Гребцы закричали, но держали ритм.
— Ещё раз! — крикнул Добрыня. — Держи нос!
Владимир резко схватил Киру за руку, пальцы у него были горячие, чуть дрожащие — не от страха, а от слишком крепкого напряжения. В этот момент ладья вдруг нырнула в волну, накренилась, пошла боком, потом плавно выровнялась, вода плеснула через борт, окатила сапоги ледяным привкусом. Всё смешалось — плеск, стук досок, рёв ветра, крики гребцов, тяжёлый запах сырого дерева и дыма.
Кира замерла, стиснула его ладонь, почувствовала, как трясётся тонкая кость у него под кожей. Потом ладья выровнялась, вошла в ровное течение, и мир вокруг стал чуть тише, чуть безопасней, будто сама река дала им на миг передышку.
— Видишь? — прошептала она, почти не веря, что говорит это вслух. — Мы плывём.
Княжич не сразу ответил, долго смотрел вперёд, туда, где туман уже съедал берег, где ни одной детали прошлого больше не было видно.
— Вижу, — сказал Владимир глухо. — Теперь назад не будет.
Кира только кивнула, глаза её были ясные, спокойные, как будто в этом не было ничего страшного.
— И хорошо, — ответила она, с трудом улыбнувшись.
Владимир сжал её руку крепче, не отпуская — даже когда ветер поднимал брызги, даже когда холод пробирал до костей. Ладья шла по течению, волны расступались, а река втягивала их в себя всё глубже, унося туда, где за густым туманом, где-то на краю чужой земли, начиналась их новая, другая жизнь.
Глава 33. Запах свободы и смолы
Ладья тяжело ударилась о скользкий настил пристани, будто чья-то сильная рука с досады и злости ударила по голым рёбрам, сдавив воздух. Влажная волна с тихим плеском прорвалась между неаккуратно сбитыми досками, взметнулась и, не щадя, окатила мутной водой сапоги. Волхов простирался перед ними — угрюмый, широкий, ещё не освободившийся до конца от зимнего плена: у самого берега застыли рваные клочья льда, в которых отражалось мутное утреннее небо.
Холодный, прожорливый воздух ворвался в лицо с настырством уличного мальчишки: тяжёлый, плотный, он был напоён резким духом рыбы, пропитан насквозь терпким дымом смолы и дегтя, а поверх этого слышался неуловимый запах мужского пота и жареного лука — так пахли костры, дым которых поднимался полосами от берега, и скрипучие доски скользили под подошвами.
— Тяни канат! — громко крикнул Добрыня, в два раза перекрыв упрямый ветер, чтобы его услышали даже у противоположного края пристани. Его голос звучал грубо и властно, словно из-под тяжёлого дубового забрала.
— Да не я, он держит! — поспешно откликнулся один из гребцов, бросая короткий, раздражённый взгляд через плечо. — У него руки скользкие!
— Смотри под ноги! — резко выкрикнула Кира, заметив, как один из парней неуклюже скользнул на обледенелой доске.
Тот, едва удержав равновесие, буркнул себе под нос нечто вроде невнятного «спасибо» и сразу склонился над канатом, сцепив зубы, продолжая ругаться, словно цеплялся за каждое слово, чтобы не дать себе оступиться ещё раз.
Толпа на пристани густела с каждой минутой. Мужики в длинных, до пят, кафтанах толкались ближе, чтоб разглядеть, кто прибыл, их лица с покрасневшими щеками были измазаны сажей и потёмками сна. За их спинами сновали женщины с корзинами, из которых вываливалась сырая рыба, блестевшая чешуёй в мутном свете; дети, носившиеся между взрослыми, ловко увертывались от сапог, визжали и хватались за деревянные столбы, будто хотели взобраться на них повыше, чтобы увидеть всё лучше остальных.
Кто-то из толпы вытянул руку и, не стесняясь, указал пальцем.
— Гляди-гляди! — выкрикнул кто-то из толпы, голос его звенел восторженно, будто он хотел, чтобы услышали все, даже на другом берегу. — Это ведь тот самый, что из Киева приехал! Робичич, слыхал? Про него всё сказывают!
— А ты погляди на его рожу, — тут же подхватил другой, ещё громче, с нарочитой усмешкой. — Меч свой точит, воображает, будто кто испугается. Смешной.
Владимир стоял впереди, прямо на носу ладьи, не шелохнувшись. Его лицо оставалось каменным, только пальцы так сжимали рукоять меча, что костяшки выступили белыми буграми, будто вот-вот прорвут кожу. В глазах, неподвижных, отражался мутный берег — но сам он смотрел куда-то мимо, внутрь себя.
Кира, стоявшая рядом, осторожно положила ладонь ему на запястье, её голос едва слышно прошёл сквозь гомон, будто тёплый ветер в щель.
