— Пусти, — выдохнула она, не глядя на него, только ощущая, как под её пальцами пульсирует его злость. — Не стоит.
— Пусти, я сказал, — шипел он сквозь зубы, не разжимая руки, словно сам себе доказывал что-то важное. — Пусть глядят. Я — не мальчик.
— Глядят, — коротко ответила Кира, наклонившись ближе, — но лучше уж пусть смотрят на живого князя, чем на мёртвого. В её голосе не было ни страха, ни упрёка — только сухая, чужая усталость, как после долгой дороги.
Добрыня, стоявший чуть поодаль, услышав этот обмен словами, резко повернулся и рявкнул, не особенно разбирая, кто виноват.
— Спокойно оба! Тут глаз — как у сороки. Каждое слово унесут, потом за медь на торгу продадут. Так и знай.
В этот миг из пёстрой, теснящейся толпы вынырнул мужик — выше прочих, в тяжёлом меху, украшенном затейливой вышивкой, с серебряным обручем на мощной шее. Голос его раздался уверенно, властно, от него сразу пахнуло чем-то дорогим и крепким, будто с ним вошёл кусок самого города.
— Так это ты, значит, к нам князем собрался? — бросил мужик, шагнув ближе, не мигая, глядя прямо в глаза, словно прицениваясь к товару на торгу.
— Я, — коротко бросил Владимир, едва двигая губами. Слова его прозвучали твёрдо, без тени сомнения или страха. Он стоял ровно, плечи напряжены, взгляд острый, будто только что сошёл с поля боя.
— А мать твоя, говорят, из рабынь? — задал он следующий вопрос ещё наглее, не потрудившись выказать ни капли почтения, будто нарочно подталкивал — ждал, как среагируют.
В толпе вдруг наступила странная тишина — так замирает воздух перед грозой, когда все ждут, в кого ударит молния. Люди притихли, вытянули шеи, кто-то даже приоткрыл рот — казалось, вот-вот выпадет нечто важное, страшное или смешное.
Добрыня выдвинулся вперёд, не раздумывая, шаг его был тяжёлым, веским, как удар кулаком по столу.
— А твоя, может, коза была? Или тебе всё равно, если с молоком? — процедил он с усмешкой, сдавливая слова, будто бросал их прямо в лицо наглецу.
Толпа вдруг разразилась смехом, тяжёлым, грубым, сочным, как раскат грома над рекой. Мужик багровел, щеки его налились кровью, подбородок дрожал от злости или стыда.
— С языком-то полегче, старик, — сквозь зубы прошипел он, делая шаг навстречу, будто искал глазами, за что бы укусить в ответ.
— А ты с головой, — спокойно отрезал Добрыня, глаза его стали жёстче, голос хлёстко отдался в тишине. — Перед тобой князь стоит, не лоток с луком на рынке.
Владимир всё это время не пошевелился. Лицо оставалось каменным, только губы дрогнули — еле заметно, будто прохладный ветер скользнул по коже.
— Им смешно, — прошептал Владимир, почти не размыкая губ, голос его затерялся в гуле пристани, будто был сказан только для себя или для тени. — Им кажется, что я чужой здесь. Чужак.
— Так и есть, — спокойно, без обиды, бросила Кира, глаза её оставались сухими, взгляд — прямым. — Пока что.
— А ты не боишься? — глухо спросил он, с трудом отрываясь от своих мыслей, будто это стоило усилия не меньше, чем удержать ладью на волне.
— Поздно, — ответила она с той усталостью, что бывает у людей, давно израсходовавших страх, не рассчитывая его пополнить. — Я боялась раньше.
В этот миг над пристанью вдруг перекатился резкий окрик, резанувший толпу, как плеть:
— С дороги! Нести будем!
Двое слуг, не особенно церемонясь, протиснулись сквозь людей, несли тяжёлый сундук, у одного на плече вспотела рубаха, другой шаркал ногами, с трудом удерживая вес. Крышка сундука чуть приоткрылась, и в тусклом свете вдруг хищно блеснуло серебро — монеты, тарели, ложки, всё свалено вперемешку, будто богатство могло заткнуть за пояс любой страх.
Толпа тут же оживилась: кто-то заглянул под локоть соседа, раздались настороженные шёпоты — рвались наружу, как пружины.
— Глянь, не бедствуют, значит…
— Серебро-то киевское, клеймо видишь?
— Новгород им не кланяется, пусть знают, не те приехали…
Добрыня отмахнулся, будто от надоедливой мухи, и повернулся к Владимиру.
— Давай вниз, княже. В ноги не смотри.
Владимир шагнул на трап, тяжело, чуть согнувшись, будто нёс на плечах не только меч, но и весь тот смешанный, прилипчивый взгляд толпы. Толпа расступилась перед ним неохотно — лишь на шаг, но глаза жгли спину, слова цеплялись за сапоги, никто не спешил молчать.
— Вот и пошёл, сын рабыни...
— Посмотрим, что за князь...
Он ступал по доскам неспешно, не ускоряя шаг, не позволяя себе ни разу оглянуться — спина прямая, будто застывшая. Кира шла следом, чуть пригибая голову: ветер бил ей в лицо, швырял в глаза сор, у самого уха трепал волосы, но она не спешила, держалась вполоборота, внимательно вслушиваясь в шаги перед собой.
— Добрыня, — тихо бросил Владимир, не оборачиваясь, слова его словно вырастали из плеч, — первым делом… кто тут главный на торгу?
— Владыка Илларий, — откликнулся Добрыня коротко, скрипя сапогами по доскам. — Вот с ним и придётся решать. Так заведено.
— Пусть сам придёт, — безразлично сказал Владимир, как будто речь шла о простом ремесленнике, а не о первом человеке на торгу.
— Не пойдёт, — буркнул Добрыня, понизив голос, глядя по сторонам. — Тут не Киев, тут князей не кличут. Здесь иначе: кто пришёл — тех проверяют, по косточкам разберут.
— Проверят, — отозвался Владимир, и в голосе его скользнула короткая усмешка, больше похожая на звон заточенного клинка, — но только один раз.
Толпа за спиной снова подняла гомон. Кира улавливала лишь обрывки, слова прыгали, как щепки в ручье.
— Молод ещё, — кто-то с сомнением.
— Глаза у него, говорят, как у самого отца…
— Не удержится, долго не протянет, съедят…
Она чуть наклонилась к нему, чтобы слова не унесло ветром.
— Они не враги тебе, — сказала Кира, тише обычного, и её голос был словно мягкая ткань на ледяном ветру, — просто смотрят.
— Я вижу, — глухо отозвался Владимир, даже не пытаясь скрыть резкость. — Только глянут так… будто нож в ребро примеряют.
— Привыкнешь, — коротко бросила она, плечи её чуть поникли, но взгляд оставался твёрдым.
— К такому не привыкают, — ответил он, и в этом признании было что-то тяжёлое, почти упрямое, как камень под слоем снега.
Добрыня повернулся к ним, усмехнулся перекошено:
— Оба хороши, — сказал он, глядя в глаза сначала одному, потом другой. — Вот стоят, глядите, а люди уже шепчутся, будто князь с женой спорят прямо на причале.
— Пусть знают, что я не кукла, — с вызовом бросила Кира, не отворачивая лица.
— А они и так видят, — хмыкнул Добрыня, зябко поёжился. — Только вот не ведают, кто из вас кого поведёт за собой.
Владимир вдруг шагнул вперёд — резко, будто стряхнул с плеч все слова и взгляды. Поднялся на настил, остановился так, чтобы все его видели, повернулся к толпе лицом, голова поднята, плечи широки.
— Слушайте! — громко произнёс он, голос его резал пространство, как лезвие. — Я князь ваш. Хотите — верьте, хотите — нет. Только я не уйду отсюда.
— А если попросим? — выкрикнули из толпы, голос издевательский, полный насмешки и злости.
— Тогда поглядим, кто кого попросит, — не моргнув, ответил Владимир, слова его падали, как тяжёлые камни.
Кто-то хохотнул, кто-то сплюнул в сторону, другие молчали, сжав губы, и в воздухе стыла напряжённая, вязкая тишина.
Добрыня едва слышно пробормотал.
— Ну, понеслась, — скривился, обводя взглядом причал, будто ждал, что сейчас треснет небо.
Кира осталась чуть позади, внимательно глядела на лица. В каждом — настороженность, недоверие, в каждом движении — испытание, будто сама пристань была судом, а вся их жизнь решалась сейчас, среди серебра, рыбы и нескончаемого северного ветра.
— Добрыня, — выдохнула Кира едва слышно, стоя рядом, — тут пахнет… как на бойне, будто кровь ещё не пролита, но всё уже решено.
— Это и есть бойня, княгиня, — отозвался он, не оборачиваясь, голос его был ровный, чуть грубоватый, будто шершавый камень по льду. — Только без крови пока. Всё впереди.
