С берега налетел резкий, густой ветер — налитый тиной, тяжёлым запахом рыбы, мокрой земли, влажного дёрна и горького дыма. Он, казалось, пронзал насквозь, забирался под одежду, и даже кожа под ним начинала пахнуть рекой, сыростью и старым костром. Владимир по-прежнему стоял, не шевелясь, руки опущены, взгляд упрямо устремлён в мутную ширь Волхова — будто искал в этом бесконечном течении ответ или силу.
«Вот она, вольная земля, — скользнула у Киры мысль, как ледяная рыбка в воде, обожгла изнутри. — Только здесь свобода не даётся милостью. Здесь за неё платят. Здесь она — труд, что режет по рукам».
Гребцы, согнувшись, натужно тянули канаты, ладья раскачивалась на привязи, скрипя бортами, удары волн били в обшивку, тяжёлый гул гавани поглотил все звуки — и крики, и шёпот, и даже их ровное, сбивчивое дыхание.
Новгород распахнул им ворота — не торжественно, не враждебно, а как хозяин, что впускает путника на ночлег: без приветствия, без радости, без обещаний.
Грязь вязко хлюпала под сапогами, к каждому шагу прилипала тяжёлой лепёшкой, тянула вниз, будто не хотела отпускать. Лошади спотыкались, нервно поводя ушами, копыта скользили по разбитым доскам. Ветер с Волхова бил в лицо, свежий и резкий, настойчиво пахнул гниющей тиной и сизым дымом — от этого запаха будто немела кожа на щеках.
Толпа отступала неохотно, расступалась понемногу, не спеша, глядя исподлобья. Кто-то крестился на прощание, будто отводил беду, кто-то ухмылялся, провожая взглядом с недобрым интересом, словно ждал, что сейчас произойдёт нечто достойное памяти.
— Смотри, князь-то с девкой своей, — раздалось сбоку, голос ленивый, без уважения, но с острой завистью. — А терем им какой дали, видал? У самой воды. Весной затопит — вместе с ложками и поплывут.
Владимир резко повернул голову, глаза полыхнули, но Кира осторожно, чуть заметно, коснулась его локтя.
— Не надо. Пусть болтают, — выдохнула она, не поднимая взгляда, словно знала: каждый их шаг теперь обсуждается громче любого княжеского указа.
— Пусть? — процедил он, злобно растягивая слово. — Потом станут гнать по всей улице, будто князь у них по колено в грязи живёт.
— Так и будет, — ответила она без обиды, спокойно, будто это был не упрёк, а обычная констатация. — Пока сам не перестроишь.
Он бросил на неё короткий взгляд — острый, как взмах плети, будто собирался ответить, уколоть, но передумал. В груди у него что-то сжалось, но слов не нашлось.
— Идём, — коротко скомандовал Добрыня, не оборачиваясь. — Не стой, княже. Толпа любит смотреть на стоячих, а ещё больше — на тех, кто споткнулся.
Они двинулись дальше, сквозь тесноту улицы. Она сужалась, глотала их, кони шли боком, тревожно переступая копытами. По обочинам громоздились бочки, доски, чёрный хлам, висела рыба на железных крюках — свежая, ещё стекающая мутной водой. Собаки, тощие и нахальные, бросались к хвостам селёдок, вырывали куски прямо из-под ног, огрызались, визжали, но никто не обращал на них внимания — ни взрослые, ни дети, ни сама улица, уставшая от чьей-то бесконечной грязи и ветра.
— Вот и терем, — протянул один из новгородских старост, что сопровождал их всю дорогу. Голос его звучал масляно, с липкой вежливостью, в которой сквозила издёвка, — будто дарил не дом, а урок. — Место у нас тихое, у самой реки. Воздух — свежий, смотри, как дышится.
— Сырой, — отозвалась Кира, не глядя на него. В словах было больше усталости, чем жалобы.
— Зато к воде рукой подать, — быстро возразил староста, ухмыляясь под тонкой бородкой. — Князь ведь не один, с дружиной. Ладьи рядом — вон пристань, удобно как…
Владимир молчал, но по тому, как резко обострились его скулы, было видно — каждый этот намёк царапал, будто ногтём по стеклу. Он смотрел на дом, как смотрят на недоброе предсказание, которое нельзя отменить.
Внутри их сразу встретил запах: влажное, покоробленное временем дерево, мышиный помёт, старая плесень, витающая в щелях, и ещё — горелый след копоти на стенах, будто некто здесь давно отчаялся чистоте и просто махнул рукой.
— Это… терем? — едва выдохнула Кира, ступая осторожно на дощатый пол, что сразу задрожал, будто от страха или холода. — Здесь даже полы ходят ходуном, слышишь?
— Ходят — значит, живые, — с насмешкой отозвался тот же староста, переглянувшись с другими. Его слова повисли в воздухе, как паутина под потолком.
— Смотри, чтоб ночью не зашевелились, — угрюмо бросил Добрыня, глядя на балки под потолком.
Староста только кашлянул, развёл руками, будто ничего не слышал.
Владимир прошёл вглубь, не спеша, словно входил на чужую, но неизбежную территорию. Под потолком висела тяжёлая паутина, в углу, криво, стоял старый сундук. Он протянул руку, дотронулся до балки — по пальцам тут же потекла холодная капля воды, стронутая его прикосновением.
— Вы специально это сделали? — спросил Владимир глухо, голос его прозвучал низко, будто от стен отражался гулко.
— Да что вы, княже, — староста тут же развёл руками, глаза его забегали, но улыбка не исчезла. — Лучшее, что нашли. Остальные терема давно заняты — у купцов, у воеводы. Куда ж нам девать князя? Вот — ближе к реке, место видное.
— Значит, князь у вас после воеводы? — не отпуская взгляд, холодно бросил Владимир.
— У нас все — по делу, — пожал плечами староста, как будто решал судьбу на базарной площади. — Кто платит, тот и первый, порядок таков.
Добрыня резко вскинул голову, брови его сошлись на переносице:
— Эй, язык прикуси! — сказал он, тяжело дыша. — Это тебе не торг, а княжий дом!
— Дом, говорите? — медленно, с усталой усмешкой, произнесла Кира, проведя ладонью по обитой плесенью стене. — Здесь сырость до костей. Через месяц рухнет — стены гнилые, балки едва держатся.
— Так князь у нас молодой, сильный, — староста пожал плечами, в голосе его вновь зазвучала ехидца. — Справится. Тут все через труд проходят.
— А слуги где? — резко спросил Владимир, голос стал резким, как хруст льда.
— Вот, — с показной готовностью кивнул староста. Из-за скрипучей двери появились трое — два мужика, плечистых, с тёмными лицами, и девка, щёки у неё перемазаны, волосы спутаны, в глазах — холодное любопытство. — Местные, будут по хозяйству, с утра до ночи. Всё покажут, всё уберут.
— И воровать, — негромко сказала Кира, даже не глядя на них.
Один из мужиков фыркнул, плечо его дёрнулось, но в глазах мелькнуло что-то нехорошее.
— Да кто тут воровать-то будет? — огрызнулся он. — Нечего тут брать.
— Уже вижу, что будет, — спокойно сказала Кира, вглядываясь в лица. — Глаза бегают, не привыкли к порядку.
Владимир шагнул ближе, сжал рукоять меча так, что побелели костяшки.
— Как звать? — спросил Владимир, глядя прямо в лицо ближайшему из них.
— Микша, — буркнул тот, не поднимая глаз. — А это Федот, а баба — Алена.
— Слушайте сюда, — сказал Владимир медленно, каждое слово отдавалось сухо, как удар. — Украдёте хоть гвоздь — руки отрублю. Слышите?
Микша усмехнулся уголком рта, скосив взгляд на своих.
— А если не поймают? — бросил он дерзко, едва слышно.
Добрыня шагнул вперёд, даже не рассуждая, и с размаху ударил Микшу в грудь — коротко, жёстко, без лишних слов. Тот повалился на колени, закашлялся, пытаясь подняться, но в глазах — испуг.
— Тогда поймают, — произнёс Добрыня спокойно, будто объявлял простое правило жизни.
Кира медленно подошла к окну. В проёме не было стекла — только старая рама, в которой вместо стекла натянута бычья кожа, жёлтая, прозрачная, пропускающая холодный свет. Ветер дул прямо в лицо, цеплялся за волосы, врывался в помещение — сразу стало зябко, насквозь.
— Холодно будет, — негромко сказала она, оглядываясь. — Надо заколотить чем-нибудь. Хоть тряпкой, хоть доской.
— Заколоти, — буркнул Владимир устало, не поворачиваясь. — Я устал.
— Устал не от дороги, — сказала она сдержанно, тихо, словно только для него. — От унижения.
