— Понял, — буркнул он, отступая.
— Вот и славно, — сказала Кира уже громче, обернувшись к остальным. — Теперь слушайте: перед тем как уйти из терема — все выворачивают карманы. Без разговоров, без криков.
— Да кто ж в карманах носит! — буркнула баба Алена, вскинув плечи. — Всё ж крупное, сразу видно, не дитё чтоб прятать.
— Вот и нечего бояться, — ровно произнесла Кира. — Если не прячешь, не страшно. Покажешь руки, вывернешь — и дело с концом.
— А если холодно, — не унималась та, — я ж руки подолом держу, чтоб согреть!
— Держи, грей, — сдержанно сказала Кира. — Только чтобы не прятала ничего, ни хлеба, ни кусочка сала.
Наступило молчание. Слуги переглянулись — в глазах у кого-то обида, у кого-то тревога, у кого-то просто равнодушие. Кто-то тихо кашлянул, будто хотел заполнить пустоту. Кира подошла к стене, где висели крючки с железными ключами. Сняла один, прошла к кладовой, вставила, провернула — замок щёлкнул чисто, без скрипа, видно, новый.
— Этот замок я сама купила на торге, — сказала Кира, держа ключ между пальцами. — Старый выбросила, пусть даже не ищут. Если кто-то попробует открыть — пойму сразу. Следы останутся.
— А что, доверия у тебя нет? — проворчал кто-то из задних, не то в шутку, не то с упрёком.
— Доверие уходит вместе с ложками, — спокойно ответила она, даже не обернувшись.
Послышался тихий смешок — неровный, нервный, будто кто-то хотел выдавить из себя уверенность, а вышло только тревожно.
Кира подошла к столу, где стоял глиняный горшок с хлебом. Открыла крышку, вынула ломоть — свежий, с тёмной коркой, хлеб пахнул кисло и чуть дымно. Она подняла его так, чтобы видели все.
— Видите? — сказала она, голос прозвучал отчётливо. — Это — хлеб княжий. Ели без спросу — считайте, украли.
— Мы всегда доедали остатки, — осторожно сказал Федот, седой, с тёмным лицом, изрытым морщинами. — А куда их? Крысам, что ли, на потеху?
— Остатки будут складывать отдельно, — жёстко отозвалась Кира. — Я сама решу, кому что достанется. Без меня — не брать.
— А если князь скажет иначе? — спросил кто-то, глядя ей в спину.
— Тогда он поговорит со мной, — ответила она не оборачиваясь. — А пока — здесь мой порядок.
Она медленно пошла вдоль лавок, её шаг был твёрдый, без колебаний. На лицах у всех смешались страх, злость и какая-то растерянность. Кира остановилась у Микши, взглянула прямо — коротко, но жёстко: показывай.
Он медленно сунул ладони за пазуху, вывернул рубаху наружу. Из левой выкатился на ладонь грязный кусок воска.
— Это что у тебя? — спросила Кира, не отводя взгляда.
— Для лучины… — пробормотал Микша, мнутся начал, пальцы сжались вокруг куска воска.
— Из кладовой взял? — спросила она, тон стал ещё жёстче.
Он молчал, глядя в сторону, подбородок вздрогнул.
— Значит, из кладовой, — произнесла Кира, опуская каждое слово тяжело. — Первый день, а ты уже вор.
— Да ладно тебе, кусок всего, — буркнул он, но голос дрожал.
— Кусок — это начало, — отрезала она. — Сегодня воск, завтра ложка, а послезавтра серебро потащишь.
— А ты сама кто такая, чтоб мне указывать! — вдруг выпалил он, прищурившись зло, будто хотел уколоть её взглядом.
Кира резко ударила ладонью по столу — звук прокатился по горнице, глухой, резкий, как выстрел.
— Я та, без кого ты бы сегодня кашу не ел, — твёрдо произнесла она, не повышая голоса. — Понял теперь?
Он уставился на неё, прикусил губу, по лицу скользнула тень — не страх, а злость, смешанная с обидой.
— Верни воск, — коротко сказала Кира.
Он протянул ей кусок, тяжело вздохнув. Кира не глядя забрала, кинула в ящик с тряпками.
— Ещё раз — и вылетишь отсюда. Без платы, без одежды. Понял?
— Понял, — глухо сказал он, пряча глаза.
Она кивнула, взгляд её был холоден и тяжёл.
— Хорошо. А теперь слушайте все, — спокойно сказала Кира, оглядев каждого. — С этого дня терем живёт по счёту. Еда — по списку, огонь — по расписанию. Кто опоздает — без ужина останется. Кто возьмёт без спроса — без рук останется.
— Без рук — это князь решает, — буркнула Улита, потупив глаза, но в голосе слышалось упрямство.
— Значит, князь решит со мной, — отрезала Кира, не повышая голоса. — До того — делайте, как сказано. Не спрашивайте дважды.
Слуги стояли молча. Кто-то теребил край подола, нервно оглядывался на дверь, чьи-то губы зашевелились — но слов не последовало.
Кира подошла к очагу, бросила щепку в золу, зажгла пламя. Дым пошёл ровно, прямая струя — без копоти, без вони, светлей стало в горнице.
— Видите? — сказала она, не оборачиваясь. — Можно и без вони, если делать всё с умом.
— Ну, это вы — из Киева, — кто-то сказал тихо, будто извиняясь. — А у нас по-другому привыкли.
— Теперь будет по-моему, — твёрдо бросила Кира. — Иначе тут все сгниём — и вы, и я.
Повернулась к двери, не торопясь.
— Всё, идите по местам. Работайте. Через вечер приду — считать мёд и хлеб. Если хоть на ложку меньше — ищите виновного сами.
Они потянулись к дверям, кто молча, кто шепча друг другу что-то злое, тревожное. Микша задержался у выхода, обернулся, пристально посмотрел ей в спину.
— А князь знает, что вы тут за него решаете?
— Знает, — не оборачиваясь, ответила Кира, голос её был ровен, спокоен. — И одобряет.
Он фыркнул, задел плечом косяк и вышел.
Кира осталась одна в сырой, промороженной горнице. Пламя в очаге потрескивало мягко, отдавая тепло. Сырость будто попятилась, воздух стал суше, светлее. Она вытерла руки о фартук, прошла к кладовой, нащупала замок, дёрнула за кольцо — крепко держит.
С улицы донёсся шум — голоса с веча, далёкие крики, скрип ворот. Кира закрыла дверь, прислонилась лбом к косяку и тихо, почти не слышно, сказала сама себе:
— Теперь и они поймут, кто тут хозяин.
Дверь распахнулась с глухим глухим стуком, словно кто-то выбил её плечом. Вошёл Владимир — запачканный дорожной пылью, на плаще темнели разводы дыма, волосы прилипли к лбу, лицо потемнело от усталости. Плащ был сдвинут набок, сапоги в пятнах, рука на двери задержалась — будто не сразу решился войти. В горнице уже стоял запах свежего хлеба, мёда и чуть прелой золы, лучина потрескивала в крошечной плошке, а в оконном проёме отражалась тяжёлая, темнеющая вода Волхова.
Кира стояла у окна, повернулась — в лице её не было ни удивления, ни тревоги.
— Ты поздно, — тихо сказала она, глядя на него без упрёка.
— Поздно? — Владимир скинул плащ на лавку так, что тот с глухим звуком скатился на пол. — Да я там сутки просидел, как последний дурак, среди крикунов и пьяных морд.
— С веча не уйдёшь раньше других, — напомнила она, голос стал мягче, но в нём слышалось напряжение. — Не поймут. Здесь порядок такой: кто первым выйдет, того первым и осудят.
— Да пусть не понимают! — взмахнул рукой Владимир, но усталость в плечах выдала его больше, чем голос. — Они… Кира, они спорят со мной, как с равным. Один встал и прямо в лицо: «Ты тут не хозяин». Вот так.
— И что ты ответил? — спросила она, не приближаясь, словно ждала чего-то.
— Что если не я хозяин, то кто же? — усмехнулся Владимир криво, словно сам себе не поверил. — Знаешь, что сделал? Ушёл. Просто поднялся, да и ушёл.
— Ушёл? — переспросила Кира, подойдя ближе.
— А что мне, биться с ними, как с упрямыми быками? Там половина — пьяные, другая половина — глухие до всего, что не про серебро. Один вообще взял да и бросил в меня рыбой. Рыбой! Представляешь?
Кира, не сказав ни слова, подошла ближе, протянула ему кубок — в нём было немного крепкого мёда, горьковатого на вкус.
— Пей, — сказала Кира твёрдо, не отводя взгляда.
— Не хочу, — буркнул он, но всё же взял кубок, на миг задержался, потом резко глотнул. Мёд блеснул на губах, он небрежно вытер их рукавом, в глазах мелькнуло что-то упрямое.
— Там, у веча, — заговорил Владимир, опустив голову, — нет стен, понимаешь? Всё наружу, все слышат всё. Каждый мужик считает, что может в лицо тебе сказать что думает. Один даже про мать вспомнил… Я чуть не выхватил меч, Кира. Почти выхватил.
