— Хорошо, что не выхватил, — тихо сказала она. — Они ждали именно этого, чтобы потом поднять шум и крик.
— А я что, должен по их правилам жить? На потеху?
— Пока — да, — коротко бросила Кира. — Не по их воле, а ради дела.
Он пристально посмотрел на неё, глаза сузились, во взгляде была тревога.
— Ты слишком спокойно говоришь, — сказал он, не скрывая досады.
— Потому что злость дорого стоит, — просто ответила она. — У тебя она и так не дёшево обходится, Владимир.
Он фыркнул, сел тяжело на лавку, облокотился на колено, взгляд его стал угрюмым, будто видел всё сразу — и грязь под окнами, и дальний берег.
— Ты видела этих людей? — спросил он глухо. — Все они, как волки, у каждого — пасть, у каждого — своя тайна. Никто никому не верит.
— Потому что здесь нет страха, — сказала Кира, чуть опуская голос. — Тут только закон толпы, один на всех.
— Толпа — не закон, — процедил он, — толпа — это грязь. Месиво.
— Грязь и держит стены, если правильно её месить, — спокойно заметила Кира, взгляд её стал твёрже. — Им нужен князь. Но не господин, не бич.
— Я не собираюсь им прислуживать, — бросил он с вызовом, посмотрел в окно.
— И не надо, — сказала Кира. — Надо только, чтобы они сами поняли: без тебя хуже, чем с тобой. Пусть догадаются сами, а не через кнут.
Он замолчал, сжал ладонь, взгляд ушёл вдаль. Ветер с реки толкнул тяжёлые ставни, пламя лучины затрепетало, отразилось в окне, будто живая вода за стеклом колыхнулась в ночи.
— Тебе легко говорить, — выдохнул он наконец, усталость скользнула в голосе. — Ты за очагом стоишь, к тебе никто не подойдёт и не заорет в лицо, как ко мне.
— Не орёт, — спокойно согласилась Кира, оперлась рукой о стол, взгляд у неё стал задумчивым. — Но я здесь такая же чужая, как ты. Слуги шепчутся, проверяют, как далеко можно зайти, прячут еду по углам. Разница только в том, что я уже начала порядок наводить.
— И что, слушаются? — с лёгкой усмешкой спросил он.
— Пока что — из страха, — честно ответила она. — Потом привыкнут, уже не заметят, что слушаются. Привычка крепче страха.
Он хмыкнул, уголок губ дрогнул, но глаза остались серьёзными.
— Ты думаешь, я смогу их сломать?
— Не ломай, — спокойно сказала она, почти шепотом. — Сломанное не держится. Лучше жди. Пусть сами согнутся, когда поймут, что по-другому — хуже.
— Ждать я плохо умею, — признался он, взгляд его стал настороженным.
— Тогда научись, — твёрдо бросила она, не моргнув.
Он задержал взгляд на ней, внимательно смотрел, будто хотел разглядеть что-то за привычной маской.
— Ты не похожа на киевлянку, — вдруг сказал он.
— Я уже и не киевлянка, — ответила Кира тихо, глаза её потемнели. — Здесь иначе дышится.
— Плесенью, — усмехнулся он, криво, чуть насмешливо.
— Свободой, — едва слышно возразила она.
Он откинулся на спину, вытянул ноги, долго смотрел в закопчённый потолок, где плясали призрачные отблески от лучины.
— Свободой... — повторил он задумчиво, взгляд его ушёл куда-то в темноту за окном. — Она им прямо в голову стучит. Каждый второй считает себя умнее князя, готов спорить, перечить, своё ставить выше.
— А ты умнее их всех вместе, — тихо сказала Кира, ни упрёка, ни похвалы в голосе. — Просто ещё не понял, что с этим делать, вот и всё.
— Ты думаешь, я не понял? — он чуть повысил голос, потом сдержался, улыбнулся криво. — Я вижу, что им нужно. Им подавай такого князя, чтобы махал мечом, да пил с ними за одним столом, песни орал, силу показывал.
— Ну так пей, — бросила она коротко. — Только не захмелеть по глупости.
Он усмехнулся, в глазах мелькнула молодость, чуть мальчишеская бравада:
— Ты уверена, что говоришь сейчас с мужем, а не с мальчишкой?
— С тем, кто может быть и тем, и другим, — спокойно ответила Кира, не улыбаясь.
Молчание зависло между ними. За окном колыхалась чёрная вода Волхова, в мутном стекле дрожал призрачный свет. Снаружи прокатился крик лодочника — тянулся по реке, потом хлопнуло весло о борт, коротко, резко.
— Кира, — вдруг сказал он, с усилием, — если бы я... если бы я ушёл отсюда — ты бы пошла со мной?
— Куда? — спокойно переспросила она.
— Куда угодно. Хоть в леса, хоть по болотам, хоть к варягам за море.
— Уходить — значит признать поражение, — твёрдо сказала Кира. — Я не для этого сюда шла.
— А если придётся?
— Тогда уйдём оба, — отрезала она. — Но не сейчас.
Он кивнул, тяжело вздохнул, ладонью медленно провёл по лицу, словно смывал усталость и пыль чужого города.
— Завтра они опять соберутся, — сказал он, голос стал тише, будто боялся разбудить кого-то за стеной. — Скажут, что князь молчит, что боится или прячется за бабой.
— Пусть говорят, — отозвалась Кира, стоя в тени окна. — Молчание — тоже слово. Иногда громче крика.
Он усмехнулся, едва заметно, но в этом было признание её правоты.
— Ты, кажется, рождена для власти, — сказал он, взгляд задержался на ней чуть дольше.
— Нет, — ответила она медленно. — Просто я устала терять всё, что у меня есть.
Он поднялся, подошёл к окну, глянул в темноту, где Волхов тихо плескался у берега, отражая скудный свет лучины.
— Завтра пойду к ним снова, — сказал он, словно сам себе. — Без Добрыни. Один. Пусть видят — князь сам держит ответ.
— Тогда не говори, — тихо сказала Кира. — Слушай. Пусть выпустят всё, что копят. И слушай до конца.
— А если начнут угрожать? — спросил он, не отрывая взгляда от воды.
— Угроза — не удар, — отозвалась она, голос её был спокоен. — Пока говорят — живы, и ты, и они.
Он повернулся, задержал взгляд на ней:
— Ты холодная, как лёд, Кира.
— Нет, — ответила она, — просто я уже замерзла.
Он опустил глаза, шагнул ближе, легко коснулся её запястья, кожа его была тёплой, пальцы дрожали.
— Кира...
— Что?
— Не отпускай меня.
— Не собиралась, — едва слышно ответила она.
Он взял кубок, допил мёд до дна, медленно поставил обратно, шумно выдохнул, плечи его опали, но в движениях появилась тишина — тяжёлая, выстраданная, настоящая.
— В их глазах — одно только ожидание, — тихо проговорил он, глядя куда‑то в потемневшую реку. — Будто каждый ждёт, что я сорвусь, вспыхну, закричу. Им бы только повод.
— Так не вспыхивай, — спокойно сказала Кира, ни разу не взглянув на него. — Пусть сгорают сами. Пусть устают ждать.
Он кивнул, снова посмотрел в окно, где вода уже почти сливалась с небом, и лица в стекле не отражались.
— Завтра будет шумно, — пробормотал он, губы дрожали, но голос остался твёрдым.
— Пусть будет, — ответила она. — Главное, чтобы этот шум не перебрался в наш дом.
Они стояли рядом, плечом к плечу, в полумраке. За окном сгущались сумерки, ветер тянул по реке длинные, серебряные полосы, сдувал отражения, и где‑то вдали со звоном покатился металл — на пристани кто‑то уронил тяжёлый котёл, звук разлетелся, будто объявил о конце дня.
Кира едва слышно сказала:
— Слышишь? Всё здесь живое — шумит, даже ночью. Даже во сне.
— И мне в этом жить, — глухо сказал он, больше себе, чем ей.
— И мне, — тихо отозвалась Кира, не двигаясь.
Он повернулся к ней, задержал взгляд, в уголках глаз мелькнуло что‑то тёплое, растерянное.
— Значит, вдвоём, — сказал он.
— Пока — вдвоём, — кивнула она. — А дальше посмотрим, кто из нас выстоит первым.
Он усмехнулся криво, устало, но в этой усмешке было согласие:
— Договорились.
Лучина догорела, осталась только тонкая полоска дыма, вонзившаяся в закопчённый потолок. Ветер из окна тянул сырость, в комнате было холодно, но никто не шевелился — они стояли бок о бок, молча, смотрели на чёрную воду Волхова, как двое, которым известно: впереди — не тишина, а всего лишь короткая передышка между бурями.
Глава 34. Уроки веча
Владимир стоял у стола, склонившись к потускневшему серебру, как будто искал в отражении не только своё лицо, но и ответ на немой вопрос — узнает ли город в нём князя, примет ли хоть на миг. Свет прыгал по кольчуге, коротко и сухо звенели кольца, когда он застёгивал ремень, поправлял меч. Каждое движение было резким, отточенным, будто отдавал себе немой приказ: держись, не дрогни, не выдай усталости.
