Он не ответил, ремни долго не слушались, руки дрожали — то ли от злости, то ли от усталости. Когда уже собирался уходить, бросил на пороге, не оборачиваясь:
— Если не вернусь к вечеру, не жди.
— Вернёшься, — отозвалась Кира, голос ровный. — Только не тем, кем уйдёшь.
Он остановился на миг, усмехнулся без радости, взгляд его стал тяжёлым, как осенний дождь, и шагнул за дверь.
— Ты иногда говоришь, как колдунья, — пробормотал он на пороге, не поднимая глаз.
— А ты — как человек, который верит только в меч, — ответила Кира, тихо, почти ласково.
Он коротко хмыкнул, тяжело вздохнул, опустил голову, словно вдруг отяжелел, и вышел, не оглянувшись.
Кира осталась одна в полутёмной горнице. На столе в глиняной чаше медленно колыхался отвар, от него поднимался тонкий, почти невидимый пар, в воздухе стоял горьковатый запах трав. С окна тянуло ледяным холодом и сыростью, по стене ползли тени — будто сама река Волхов прислушивалась к их недосказанному разговору, ждала, кто первым оступится, кто первым поддастся. Снаружи — ни звука, только редкий плеск воды, долгий и вязкий, как тягучее ожидание.
Дворище гудело, как потревоженный улей: стояли мужи плечом к плечу — меха мокрые, дождь струился по бородам, в глазах не доверие, а настороженность, в каждом взгляде — вопрос, в каждом движении — вызов. Костры тлели вдоль стен, чадили, тяжёлый дым стелился по земле, вонзал в горло горечь, будто тут варили не только рыбу и щи, а саму эту свободу, что не отдают никому. Над помостом звонко бил колокол, срывался в такт людским крикам — кто-то нарочно тянул за верёвку, будто потешался.
Владимир медленно поднялся по скользким, мутным от дождя доскам, сапог утонул в грязи, чавкнул так, что брызги разошлись по подолу. За ним — Добрыня, челюсти сжаты, лицо каменное, в глазах тревога и злость.
— Тихо! — выкрикнул Владимир, но шум не стих, только загулял сильнее — смех, перешёптывания, кто-то крикнул из глубины:
— Тихо, я сказал!
— Чего ж ты орёшь, княже, если тихо хочешь? — выкрикнул кто-то снизу, и толпа заржала так, что даже дым под потолком задрожал.
— Молчать! — рявкнул он, перекрывая гул. — Я не для смеха сюда пришёл!
Посадник, старик седой, с тяжёлым взглядом и хмурым прищуром, шагнул ближе, вскинул руку — ладонь широкая, властная:
— Пусть скажет, — громко произнёс он. — Послушаем князя. Пока послушаем.
Владимир сжал кулак, втянул сырой, вонючий воздух, провёл взглядом по толпе — купцы в расшитых кафтанах, варяги с серьгами, ремесленники, у каждого — свой счёт, своё право. Ни одного покорного лица: всё упрямое, хмурое, будто стены этого дворища были из плеч и бород.
— Слушайте, — начал он, голос звенел, но держался, — с этого дня пошлины на соль и воск будут подняты. Для княжеской казны.
Шум тотчас пошёл по рядам, как осенний ветер по жёсткой траве: крики, ругань, восклицания, кто-то поднял руку, кто-то плюнул в грязь, кто-то зашептался с соседом, и над всем этим плыл глухой гул, будто ревело само дворище, а не люди на нём.
— Что он сказал?
— Соль поднимет? С ума сошёл, что ли?
— Сам жри свой воск, робичич! — гаркнул здоровяк с варяжским браслетом, а с другого конца дворища понеслось эхо — насмешливое, злое.
— Тихо! — Владимир вскинул руку, но шум только нарастал. Голоса взвились, словно их не останавливал ни дождь, ни страх. — Это не для себя! Для города! Чтобы стражу кормить, мосты чинить!
— Мы сами чиним! — выкрикнул кто-то сзади, широкоплечий, с мокрым капюшоном. — Без твоих поборов чинили и дальше бы чинили!
— Да ты хоть знаешь, что за городом творится? — крикнул Владимир, голос сорвался, стал резче. — Варяги ходят, купцов режут! Деньги нужны на дружину, на охрану! Без денег не проживёшь тут!
— А мы тебе за что платим? — перекрикнул его посадник, лицо его стало грознее, из-под бровей метался взгляд. — Дань идёт, торг живёт — князь сытый, муж голый!
Толпа зашевелилась, гул нарастал. Кто-то сдвинул топор на поясе, кто-то вытащил кольцо ключей, словно напоминая о власти над своим двором. Грязь под ногами вспухла, тёкла ручьями.
— Я не стану терпеть, чтобы мне перечили, — сказал Владимир, сжимая кулак, взгляд острый, лицо побелело. — Я князь, а не ваш староста!
— А мы тебе не холопы! — выкрикнул кто-то из толпы, и тут же подхватили с других сторон. — Ты тут гость, не хозяин!
— Мы тебя позвали — мы и прогоним! — бросили сразу несколько голосов.
Крики смешались, зазвенели, как рой озлобленных ос. Кто-то с силой заорал «Робичич!», и этот выкрик вдруг подхватили десятки: разнёсся по всему дворищу, заглушил даже звон колокола.
— Робичич! Робичич! — гул стоял над дворищем, будто тысячи голосов сплелись в один, тяжёлый и злобный, отбивающийся эхом от мокрых стен.
Владимир вспыхнул, кровь прилила к щекам, лицо стало багровым, рука рванулась к мечу — пальцы побелели на рукояти, взгляд стал острым, как сталь.
Добрыня тихо, но крепко схватил его за запястье, не отпуская ни на миг.
— Не здесь, княже, — прошептал он ему на ухо, дыхание горячее, рука сильная. — Не сейчас. Грязью задавят, запинают в этой толпе.
— Отпусти, — прошипел Владимир, сжимая зубы, — я им покажу, кто тут...
— Убьют, — жёстко оборвал Добрыня. — Ты один, а их — сотни. Здесь не меч нужен, а холодная голова.
Посадник вышел вперёд, встал у самого помоста, глядел в упор — глаза серые, колючие, голос твёрдый:
— Видишь, княже? Народ говорит. Не ты один тут власть имеешь. Здесь всё решают вместе.
— Я власть имею от крови! — рявкнул Владимир, едва не сорвался, шагнул вперёд, кулак сжал, губы дрожали. — Не от ваших криков!
— Кровь — не закон, — спокойно ответил посадник. — Закон здесь вече. Кто скажет громче, за тем и правда.
Толпа загудела, шум стал одобрительным, кто-то крикнул из задних рядов:
— Пусть сам соль носит, если так хочет!
— Да у него руки-то не знают, что такое лопата! — раздался смех, и снова хлынуло. — Робичич!
Владимир резко шагнул вперёд, но Добрыня крепко удержал его за плечо, не давая двинуться дальше. Толпа стянулась ещё плотнее, шум не стихал, гул стоял, как буря, готовая вот-вот сорваться.
— Княже, ради Перуна, не тронь меч, — прошептал Добрыня, голос у него дрожал, но рука держала крепко.
— Да я... — начал было Владимир, взгляд метался, рука всё ещё тянулась к поясу.
— Не тронь! — уже грубо прошипел Добрыня, сжал пальцы сильнее. — Не дай им повод! Здесь тебе не княжий двор.
Посадник стоял, скрестив руки на груди, взгляд твёрдый, в голосе не было ни страха, ни уважения — только холодная уверенность:
— Ну что, княже? Пошлины свои назад возьмёшь? Или думаешь, силой возьмёшь у Новгорода?
Владимир стиснул зубы, лицо стало ещё бледнее, подбородок вздрогнул.
— Я не отступлю, — выдавил он сквозь зубы.
— Значит, и вече не уступит, — спокойно ответил посадник, не повышая голоса. — Станет голодно — ты первый уйдёшь, а мы останемся.
— Посмотрим, — прошипел Владимир, кулак сжался до боли.
— Посмотрим, — сдержанно кивнул посадник, глаза не отводил.
Толпа снова загудела, шум стал гуще, злее. Кто-то запустил в сторону помоста ком грязи — тот ударил по сапогу Владимира, брызги разлетелись по доскам.
— Пошёл прочь, робичич!
— Нам своих хватает, без киевских поучителей!
Добрыня шагнул вперёд, плечом загородил Владимира, словно заслоняя от ярости и презрения толпы.
— Всё, княже. Хватит, — тихо сказал он, взгляд в сторону, рука крепко держит за локоть. — Уходим.
— Я не... — начал было Владимир, но Добрыня резко перебил:
— Уходим! Сейчас же.
Владимир бросил взгляд вниз — в эти искажённые яростью лица, в сотни глаз, полных недоверия, злобы, подозрения. Грязь хлюпала под сапогами, слова летели, как камни.
Он сплюнул в сторону, коротко кивнул, сжал плечи и, не оглядываясь, шагнул прочь с помоста.
