— Запомните, — крикнул он через плечо, голос звенел, будто рвался сквозь дождь, — день придёт — вы сами просить станете!
Толпа захохотала — смех был злой, хриплый, будто выворачивал воздух. Кто-то выкрикнул:
— Просить? У тебя? Разве что головы на плахе не снесёшь!
— Иди к своей матери, робичич, — крикнули из задних рядов. — Там тебе и место!
Добрыня крепко взял Владимира за локоть, потянул вниз, через мутную грязь помоста.
— Не оглядывайся, — шепнул он быстро, затаив дыхание. — Не дай им видеть, что тебя задело.
— Задело, — сквозь зубы процедил Владимир, шагал тяжело, но не сбавлял шага. — До костей.
— Потом, — коротко бросил Добрыня. — Сейчас — шагай, не останавливайся.
Они шли к выходу, по щиколотку в жиже, грязь всасывала сапоги, отрывистый звон вновь ударил с помоста — кто-то нарочно бил в колокол, будто гнал их со двора, провожал этим смехом.
Толпа гудела, как осиное гнездо, голоса не смолкали ни на миг, пока Владимир с Добрыней не скрылись за воротами дворища.
Только у самой стены Добрыня выдохнул.
— Теперь понял, где ты?
— Понял, — глухо отозвался Владимир, взгляд стеклянный, губы побелели. — В болоте. Среди тех, кто решил: князь — ровня, а не хозяин.
— Не болото, — буркнул Добрыня, оглянулся на ворота, на грязные следы, — вольный город, княже. Тут иначе не выйдет.
— Вольный… — усмехнулся Владимир, но улыбка была злая, вымученная. — Пока не почувствует твёрдую руку.
Добрыня посмотрел на него внимательно, в голосе была усталость, как у человека, который слишком многое повидал:
— Только не торопись, княже. Тут руку скорее откусят, чем пожмут.
Владимир не ответил, только смотрел на вечевой колокол, что звенел вдалеке — в этом звуке слышалась насмешка, и вся площадь будто выдыхала: «Ты чужой».
«Они смеются, — подумал он, чувствуя, как что‑то тяжелеет внутри. — Смех — хуже крика. Но скоро посмотрим, кто будет смеяться последним».
Дверь с грохотом ударилась о стену — сверху посыпалась серая, тяжёлая пыль. Владимир вошёл в терем тяжело, будто зверь, который попал в западню: плечи расправлены, дыхание резкое, сапоги до верха забрызганы грязью, плащ висел мокрый, слипшийся. Рука так сжимала пояс, что побелели костяшки — будто собирался переломить ремень пополам.
Первым делом он схватил ближайший стул, с размаху метнул о стену — дерево треснуло, ножка, отлетев, ударилась о лавку, отскочила и осталась валяться подле стены. Слуги, что толпились у печи, сразу пригнулись, прижались к стене, глаза у них стали круглыми, как у испуганных птиц.
— Эти псы! — закричал Владимир, голос его сорвался, захрипел. — Эти, мать их, смерды!
Он подскочил к столу, одной рукой опрокинул его, кубки покатились по полу, мёд хлынул тёмной лужей, смешался с грязью, принесённой на сапогах, всё вокруг стало липким, скользким, как сама злость.
— Смеются! — крикнул он, дыхание рвалось коротко, будто не хватало воздуха. — В глаза смотрят и ржут, как волки!
Он ходил по комнате, крупно, шаги отмеряли злость, кулаки дрожали — в каждом движении была сдержанная, жгучая обида, что не находила выхода.
Кира вошла спокойно, ни одним жестом не выдала тревоги, в руках держала кувшин, в котором звякнула вода — тонко, как нота.
— Всё цело? — спросила она негромко, голос ровный, будто шептала в темноту.
— Что? — рявкнул он, обернувшись, глаза горели лихорадочно.
— Меч. Не сломал ещё? — сказала она, подходя к уцелевшему углу стола. Поставила кувшин, крышку сняла.
Он зло метнул в неё взгляд — короткий, как удар плетью.
— Не до шуток мне.
— Не шучу, — спокойно ответила она. — Пей.
— Не хочу.
— Всё равно пей, — упрямо повторила Кира.
Он не ответил, только продолжал метаться по горнице, взгляд его цеплялся за стены, будто искал, что бы ещё опрокинуть, что бы расколоть в этом доме — хоть что‑то, что поддастся под рукой.
— Эти... — выдохнул он, глаза красные, голос срывается. — Я стою, говорю им — порядок, дружина нужна, защита, а они... будто пьяные. Каждый орёт своё. Один в лицо бросил — “робичич”! Ты слышишь?!
— Слышала, — спокойно ответила Кира. — Весь город слышал.
Он резко обернулся, взгляд уколом.
— Значит, и ты смеёшься?
— Я — нет, — покачала головой Кира. — А вот они — да. Потому что ты дал им повод.
— Повод?! — взорвался он. — Я им приказ дал!
— Приказ — не повод, — мягко сказала она, глядя прямо. — Это вызов.
Он нахмурился, губы дрожали, не верил:
— Что ты несёшь?
— Там, где все равны, приказ — как удар в лицо, — медленно объяснила она.
— Они не равны! — заорал он, будто хотел перекричать всё дворище. — Они — смерды, я — князь!
— Для них — нет, — тихо, но твёрдо сказала Кира. — Для них ты чужой, пока не станешь нужен. Пока не станешь своим — ты никто.
Он остановился на месте, дыхание тяжёлое, плечи дрожат.
— Значит, я должен унижаться? Перед ними?
— Нет, — просто ответила она. — Просто не орать.
— Так, по‑твоему, я должен молчать, когда они кричат?
— Именно тогда и надо молчать, — сказала Кира, взгляд стал холоднее. — Чтобы им стало страшно от тишины.
Он усмехнулся криво, чуть склонил голову, будто не верил, но слова её остались в воздухе — тяжёлыми, как грозовая туча.
— Тебя послушать, я должен быть камнем, — зло бросил он, в голосе сквозила усталость, почти обида.
— Лучше камнем, чем горящей соломой, — спокойно сказала Кира, и глаза её оставались твёрдыми, холодными.
Он провёл рукой по лицу, будто хотел стереть этот день, потом сжал виски — голова ныла, гудела, мысли путались.
— Они мне не подчиняются, — выдавил он, взгляд в пол. — Даже не слушают. Стою перед ними — воздух, не князь.
— Потому что ты пытаешься заставить, — ответила она. — А тут не заставляют. Тут выжидают.
— А как иначе? — спросил он почти растерянно. — Я им не брат, не сосед, не судья. Я — князь.
— Сначала дай им сказать своё, — медленно произнесла Кира. — Пусть выкричатся. Потом сделай по‑своему — но так, чтобы они решили: ты услышал. Тогда примут. Тогда будут слушать.
Он фыркнул, усмешка вышла нервная:
— Обман, значит?
— Политика, — отрезала она. — Умение выживать среди сильных.
Он посмотрел на неё исподлобья, будто выискивая подвох:
— А ты откуда знаешь, как с вечем говорить?
— Я читала, — просто сказала Кира.
— Опять твои книжки! — бросил он раздражённо, шагнул к столу. — Здесь не твой век, не твои правила!
— А у людей — те же головы, — сказала она спокойно, — только бороды длиннее, да слова злее.
Он отвернулся, схватил кубок, налил воды, выпил залпом, жадно, будто жажда могла унять всё то, что кипело внутри.
— Всё у них не так, — пробормотал он, пальцы сжались на кубке. — В Киеве бы я только слово сказал — и всё. А тут каждый второй думает, что может на князя пальцем тыкать.
— Так и думает, — спокойно сказала Кира, — пока не докажешь обратное.
— Докажу! — резко бросил он. — Пусть попробуют ещё раз рот раскрыть. Я им покажу, кто тут правит!
— Покажешь мечом? — спросила она, внимательно глядя.
— А чем ещё? — устало огрызнулся он.
— Умом, — тихо ответила Кира.
Он усмехнулся, коротко покачал головой, будто не верил ни в ум, ни в совет.
— Умом их не возьмёшь. Где ум — там и хитрость. А они хитрее, чем кажется.
— А ты — злее, — спокойно возразила она. — Этого хватит, чтобы выстоять.
Он сел на лавку, плечи опали, глаза уставились в пол — там было только грязное пятно, следы сапог, тень от ножки стола.
— Мне хотелось их ударить, — признался он глухо. — Одного, второго, всех, кто кричал. Просто — чтобы замолчали.
— А они бы ударили в ответ. Толпой, — тихо сказала Кира. — Тут только толпой и живут.
Он посмотрел на неё пристально, в глазах темнело:
— И ты не боишься, что меня убьют?
