— Я без разрешения не трону, — произнёс он.
Кира вздрогнула едва заметно, будто не ожидала услышать эти слова — хотя, возможно, именно их ждала всю ночь.
— Зачем ты это сказал? — спросила она, не поднимая глаз, голос её звучал почти с обидой.
— Чтобы ты знала, — ответил Владимир негромко. — Что я не зверь.
Она помолчала, сжала губы.
— Я знаю, — выдохнула Кира наконец. — Но это не отменяет того, что ты можешь быть.
Княжич усмехнулся коротко, без злости, скорее с усталой иронией.
— Могу, — подтвердил он. — И я это знаю. Вот в этом, наверное, всё и держится.
— Что — всё? — переспросила она.
— Власть, — глухо произнёс Владимир, глядя мимо неё. — Не на силе держится, а на страхе потерять контроль.
— Ты говоришь, как волхв, — тихо заметила Кира, потупив взгляд.
— Нет, — ответил он. — Я просто слишком часто видел, как власть делает из людей тварей.
— А из тебя? — спросила она прямо, не отводя взгляда.
Владимир посмотрел ей в глаза, не моргая.
— Из меня тоже. Иногда. Когда я рядом с тобой — меньше, — признался он.
Кира выдохнула, медленно потёрла ладонью лоб, будто хотела стереть с себя всю усталость и этот разговор. В комнате стало ещё тише, только лучина трещала в темноте, вырисовывая на стене колеблющиеся тени.
— Ты не понимаешь, Владимир, — проговорила она сдавленно. — Ты всё про власть, страх, долг. А я всё время живу как в осаде. Даже когда улыбаюсь, даже когда смеюсь — всё внутри сжато, не дышит.
— Я понимаю, — ответил княжич, не поднимая головы. — Думаешь, я свободнее?
— Ты княжич, — произнесла Кира с трудом, будто через силу.
— А ты жена княжича. Разница? — спросил он.
— Большая, — твёрдо ответила она.
— Какая? — уточнил Владимир.
— Тебя слушают. Меня нет, — сказала Кира.
— Тебя слушаю я, — сказал он, пристально глядя на неё.
— Пока, — тихо откликнулась она, и в голосе её не было ни упрёка, ни надежды.
Княжич опустил глаза, сжал руки так, что суставы побелели.
— Я не умею по-другому, — выдохнул Владимир.
— Я знаю, — сказала Кира устало.
Он поднял взгляд, и в этом взгляде было что-то почти детское, незащищённое.
— Я и тогда не знал, как с тобой быть, — сказал княжич после паузы. — Сначала хотел покорить. Потом просто остаться рядом.
— А теперь? — спросила она тихо.
— Теперь хочу, чтобы ты не уходила, — ответил Владимир.
— Мне некуда идти, — ответила Кира.
— Вот именно, — прошептал он. — И это хуже всего.
Она подошла ближе, остановилась рядом, так что между ними остался лишь шаг. Владимир поднял глаза, осторожно протянул руку, взял её за запястье — очень мягко, как будто спрашивал разрешения, боясь спугнуть.
— Можно? — спросил княжич, голос у него дрогнул, будто ему это стоило больше, чем целый бой.
Кира не ответила словами, просто кивнула — коротко, почти незаметно. Он осторожно притянул её ближе, оставляя между ними тонкую, невидимую, но ещё ощутимую черту. Владимир не коснулся, не решился — только держал за запястье, чуть-чуть сильнее, чем прежде.
— Всё ещё боишься? — спросил он, стараясь поймать её взгляд.
— Да, — выдохнула Кира честно.
— Меня? — спросил Владимир, и в этом вопросе была тревога, что не уходила всю ночь.
— Нет, — ответила она после короткой паузы. — Того, что потом не смогу без тебя.
Княжич тихо выдохнул, в пальцах дрожала усталость, провёл ладонью по её волосам, запутался в прядях, не решаясь отпустить.
— Тогда мы одинаковые, — сказал Владимир глухо. — Потому что я уже не могу.
Молчание между ними было плотным, как ночь за окном. Лучина почти догорела, на пол падал дрожащий свет, уже не огонь — слабое, жёлтое дыхание. За стеной поскрипывал ветер, стучал где-то ставней.
— Год прошёл, — снова повторил княжич, будто не веря, что это правда. — И всё равно страшно.
— Значит, живы, — сказала Кира, уткнувшись в платок.
Владимир кивнул, почти улыбнулся:
— Значит, живы.
Кира медленно села рядом, склонившись к нему плечом, но княжич не стал тянуться, не обнял — только положил ладонь на край её платка, очень легко, будто касался не ткани, а чего-то большего, чем обет, больше, чем надежда.
— Без разрешения не трону, — повторил Владимир, глядя на свои руки.
— Разрешаю, — тихо сказала Кира, голос едва слышен в полутёмной избе.
Княжич не сделал ни шага, не потянулся, только едва заметно улыбнулся — уголки губ дрогнули, а в глазах на миг мелькнула тёплая, растерянная радость.
Владимир сидел на краю лавки, босиком, ноги замёрзли, пальцы сжаты в кулак. Рубаха на нём была распахнута, воротник вывернут, на груди выделялся старый шрам — неровный, тусклый, словно след звериного когтя, подрагивал в медном свете камелька. Пламя дрожало, колыхалось, отбрасывало на стены алые тени, обливало всё мягким, почти сказочным сиянием.
— Вот, — негромко произнёс княжич, не поднимая глаз. — Так и не зажил как надо.
Кира подошла ближе, остановилась напротив, всматриваясь в шрам, потом в его лицо.
— Опять болит? — спросила она, чуть склоняя голову.
— Иногда, — кивнул Владимир, — когда холодно. Или когда злюсь.
— Сейчас? — спросила Кира тише.
Княжич усмехнулся нервно, будто хотел скрыть что-то ненужное:
— А ты как думаешь?
Она не ответила, лишь присела рядом, взяла с края стола глиняный черпак, повернула его в руке, поставила обратно, не сводя с него взгляда — жестом простым, будто так можно было унять и боль, и ту тревогу, что витала между ними.
— Не знаю, — ответила Кира негромко. — Ты умеешь злиться тихо.
— Это не умение, — сказал Владимир после паузы, глядя куда-то в сторону. — Это страх.
— Перед кем? — спросила она.
— Перед собой, — признался княжич и пальцем провёл по краю старого шрама, будто проверяя его заново. — Когда вот это случилось, я думал — умираю. Тогда не страшно. Страшно потом, когда остаёшься жить.
— Я знаю, — сказала Кира так тихо, что едва ли услышал кто-нибудь, кроме него.
Владимир посмотрел на неё внимательно, долго:
— Нет, ты не знаешь.
Кира покачала головой, не отводя взгляда:
— Знаю. Когда не знаешь, зачем дальше.
Княжич опустил глаза, плечи его опали.
— Ты слишком взрослая для своих лет, — сказал Владимир устало.
— А ты слишком старый для своих, — улыбнулась она, и в этой улыбке было столько же печали, сколько упрямства.
Он коротко усмехнулся, но тут же стал серьёзен, будто вспомнил что-то важное.
— Ты же не боишься крови, да? — спросил княжич.
— Нет, — уверенно ответила Кира.
— Тогда посмотри, — сказал Владимир.
Он медленно развернул рубаху, стянул с плеча, и свет камелька лёг прямо на грудь — шрам кривой, грубый, кожа вокруг шершавая, побелевшая, будто давно привыкла к боли. Кира медленно протянула руку, пальцы остановились в воздухе, не касаясь — как будто просила у него и у себя самой разрешения дотронуться до этой чужой, но теперь общей раны.
— Можно? — спросила она тихо, едва дыша.
Владимир кивнул, не отводя взгляда. Кира осторожно прикоснулась пальцами к его шраму — так, как касаются чужой боли или как врач, привыкший к чужим ранам. Кожа была неровная, тёплая, под ней чувствовалась напряжённая плоть.
— Остаточный воспалительный рубец, — сказала Кира машинально, сбиваясь на привычное, будто объясняла кому-то в кабинете. — То есть ткань ещё плотная, не восстановилась до конца.
— Я не про это, — перебил княжич негромко. — Видишь?
— Что вижу? — переспросила она, удивлённо вскинув брови.
Владимир посмотрел ей прямо в глаза. В этом взгляде была усталость, что с годами становится почти родной, но и что-то живое, упрямое, что не давало сдаться.
— Видишь, я живой, — сказал он.
Кира замерла, пальцы чуть дрожали, слова застряли на губах. Ответ пришёл не сразу:
— Да, вижу.
— А раньше не видел никто, — сказал княжич, сжав плечи. — Все княжича видели, все силу. А я не только сила. Я человек.
