— Ты доволен? — тихо спросила она. — Добился?
— Да, — ответил он. — Теперь ты под защитой.
— Под твоей.
— Под моей, — подтвердил он.
— То есть снова — не своя.
Владимир сжал губы.
— Кира, это не клетка.
— Конечно. Просто стены, стража и ключ в твоём кармане.
— Не начинай, — сказал он резко. — Я сделал, как ты хотела. Год ждал. Теперь всё по закону.
— По твоему закону, — ответила она. — А по моему — я просто поменяла цепь на другую.
Он шагнул ближе, тихо, почти беззвучно.
— Хочешь, чтоб я молчал? После всего?
— Хочу, чтоб не выставлял это как победу, — твёрдо сказала Кира. — Это не подвиг. Это цена.
— Я не торгуюсь, — сказал он. — Я объявляю, чтоб никто не тронул.
— А кто тронет — ты убьёшь, да? — горько усмехнулась она. — Как будто я предмет.
— Ты не предмет!
— А что тогда? — крикнула она. — Что я тогда, если ты стоишь и говоришь "она — часть дома"? Дом — это вещь, Владимир!
Владимир замолчал. Молча сжал кулаки, потом отвернулся.
— Ты не понимаешь, — сказал тихо он. — Без слов, без закона — ты бы пропала. Я не дал.
— Знаю, — тихо ответила она. — И всё равно не благодарна.
Он обернулся, взгляд острый, уставший.
— Не ради благодарности делал.
— Ради себя, — просто сказала она.
Он не спорил.
Волхв кашлянул, приглушённо, будто воздух застрял у него в горле; он быстро отвёл взгляд в сторону, сосредоточившись на складках своего плаща, делая вид, что занят мелочами обряда. Вмешиваться он не собирался — слишком много было сказано, слишком многое уже не требовало слов.
Малуша стояла неподвижно, как тень, руки спрятаны под убрусом, только лицо вытянулось, глаза сузились до узких щёлок. Она смотрела на Киру с такой настороженностью, словно видела в ней не просто чужую, а что-то опасное, чужеродное, непонятное, что могло разрушить и без того шаткое равновесие.
Дружинники поодиночке переглянулись, то с недоверием, то с тревогой, кто-то прикусил губу, кто-то поморщился. Один из самых молодых, переминаясь с ноги на ногу, пробормотал еле слышно.
— Ну, теперь всё. Законная.
Владимир кивнул коротко.
— Всё, — подтвердил он. — Разойтись.
Дружинники начали медленно расходиться, будто сомневаясь, будто не до конца веря в завершённость обряда. Никто не спешил, шаги вязли в рыхлом снегу, каждый старался не поворачивать спины к идолу — только пятясь, оборачиваясь, не отводя взгляда от чернеющей, огромной фигуры, что сторожила этот круг. Факелы один за другим растворялись в темноте, свет таял между стволами, и ночь снова становилась глухой, полной страхов и шёпота.
Кира стояла всё это время — как прикованная, едва дышала, только пальцы под убрусом цеплялись за край рукава. Лишь когда последний факел исчез за валунами, и по поляне растянулась мутная, звенящая тишина, она медленно подняла голову. Голос её прозвучал тихо, почти беззвучно, будто боялась услышать собственные слова:
— Теперь я твоя жена. По твоим словам, перед богами и людьми.
Владимир не сразу ответил — в груди его стучало, губы дрогнули, но он сказал глухо, тяжело:
— Да.
— И всё, что было мной, — теперь твоё.
Он задержал взгляд на ней, долго, пристально, в глазах — что-то тяжёлое, застывшее. По лицу прошла тень — вина, будто груз лег на плечи, и невозможно было ни согнуться, ни выпрямиться.
— Всё, кроме тебя, — выдохнул он. — Себя я тебе не забираю.
Она усмехнулась.
— Посмотрим.
Снег падал густо, таял на горячем камне жертвенника. Владимир протянул руку, будто хотел коснуться её плеча, но передумал.
— Пойдём домой, — сказал он тихо.
— В дом, — поправила она. — Не в мой. В твой.
Он кивнул.
— В наш, — сказал и пошёл вперёд, не оборачиваясь.
Она пошла следом, чувствуя, как кольцо на пальце будто становится тяжелее с каждым шагом.
«Вот и всё, — подумала она. — Теперь у меня есть имя. И нет свободы».
Глава 31. Первая ночь
Лучина трещала на полке, коптила сильно, выпуская жёлтый дым, который лениво вился по потолку, оседал на стены и лица, придавая всему в избе тусклый, чужой оттенок. Малуша, не торопясь, поправила фитиль железной иглой, прижала его посильнее, чтобы не так чадило, и только после этого повернулась к Кире. Взгляд у неё был острый, усталый, как у человека, который видел слишком много ночей подряд.
— Садись ровно, — сказала Малуша, не повелительным, а обыденным тоном, будто Кира и правда была её дочерью, а не случайной гостьей в этом доме. — Волосы у тебя спутались, как у бродяжки с тракта.
Кира послушно села, подогнула ноги под себя и опустила плечи. Волосы и правда тянули голову назад, свалялись в тяжёлый клубок, за день напитались дымом, снегом и потом, теперь казались чужими, словно выросли за одну ночь.
— Так, — пробурчала Малуша, вынимая из-за пазухи тяжёлый гребень с резной ручкой. — Этот гребень моему деду ещё служил. Родовой. Им невест расчёсывали, чтобы дурь из головы вычесать и чтобы новая жизнь крепче легла.
Кира подняла глаза и тихо, почти беззвучно сказала:
— Я не невеста уже.
— Тем более надо, — отрезала Малуша и, не давая времени на лишние слова, принялась прочёсывать волосы — туго, резко, без пощады к спутанным прядям и чужой боли.
Кира сжала пальцы на коленях, чувствуя, как кожа на голове натягивается, как вся усталость за день вдруг снова возвращается — только теперь больно, остро, до слёз.
— Больно, — выдохнула она, чувствуя, как каждая прядь тянет голову назад, словно Малуша не волосы расчёсывает, а память выдирает изнутри.
— Терпи, — не смягчилась Малуша, проводя гребнем особенно туго. — Тебе теперь придётся чаще терпеть, чем спорить. Это тебе не на морозе с дружинниками препираться.
Кира хотела что-то возразить, но Малуша не дала ей слова.
— А кто ты теперь? — перебила она, не глядя, продолжая расчищать спутанный клубок. — Ты жена княжича. Это не игрушка. Это работа, большая работа. Жена держит дом. Держит, понимаешь? Чтобы всё на куски не развалилось, чтобы всякая грязь не пролезла. Это тебе не сказка, а ремесло.
— Я не хочу держать, — резко перебила Кира, подняв голову. — Я просто хочу, чтобы оставили. Чтобы никто не трогал, хоть день, хоть час.
Малуша усмехнулась хрипло, с каким-то усталым презрением.
— Оставили? Вот уж смешная. Тут никого не оставляют, дитя. Тут если жив — уже при деле. Без дела только мёртвые да изгнанные.
Она вытащила из волос Киры длинную прядь, разглядела внимательно и поднесла к свету лучины.
— Видишь? Седая уже есть. Молода, а седая пошла.
— Не удивительно, — отозвалась Кира, с трудом проглотив слёзы. — Год с княжичем — как три с войной.
Малуша хмыкнула почти одобрительно, будто эти слова были ей по душе или, может быть, слишком знакомы.
— Не бойся, — сказала она тише, проводя гребнем по самой коже. — Он хоть и вспыльчив, но не дурак. Злость у него быстрая, вспыхнет — и тут же гаснет. Но если дал слово — держит, клятвы у него крепче железа.
— Держит, — медленно повторила Кира, уставившись в пол. — Особенно своё.
Малуша не остановилась, расчёсывала дальше, волосы тихо шуршали под гребнем. Через паузу она добавила уже без привычной резкости:
— Я ведь не против тебя. Думаешь, мне радость — что он на тебе женился? Нет, Кира. Я хотела бы по-другому. Но теперь уже всё. Раз уж боги связали, не нам развязывать.
— Боги, — глухо сказала Кира, сжав кулаки. — Боги здесь делают, что им скажут. Люди управляют.
— Осторожнее с языком, — резко оборвала Малуша, бросив короткий взгляд на дверь. — Тут стены слушают, даже если думаешь, что одна.
— А вы не слушаете? — тихо спросила Кира, не опуская глаз.
— Я слышу, — отозвалась Малуша устало. — Слышу разное. Даже то, как ты сама себе врёшь.
Кира подняла голову и встретилась с её взглядом — в глазах стыл холод, настороженность и что-то похожее на сочувствие, запутанное и трудное.
