Он шёл упрямо, молча, будто только так мог выжить среди этой тишины и чужого холода, который был не снаружи — внутри.
— Ну что, струсишь? — сказал он вполголоса, оскалившись. — Давай, давай, покажи, что княжич не трус.
Где-то в чаще хрустнула ветка — коротко, будто кто-то тяжёлый прошёл совсем рядом, но притаился. Владимир замер, на вдохе застыв, как статуя, — ни один мускул не дрогнул, только в ушах зашумело, будто сердце вдруг стало биться в висках вместо груди. Слушал: только своё дыхание, превращающееся в густой, тяжёлый пар, только воронье стрекотание где-то далеко за верхушками сосен, и тишина — живая, колючая.
Он сделал ещё шаг — осторожно, чуть пригибаясь, как зверь на тропе. Двигался уже иначе, не как человек, а будто сам стал частью этого леса: ступал мягко, копьё сжал крепче, а дыхание задерживал, чтобы не выдать себя даже самому себе.
Следы впереди были свежие — большие, круглые, с рваными краями, в них уже натекла талая вода, но края ещё не просели. Медведь. Старый, тяжёлый, с силой, что только прибавляется с годами, и с злобой, что копится в берлоге с осени. Каждый шаг становился чуть короче — не от страха, а от напряжения, в котором жили сейчас все инстинкты.
Он шёл по этим следам, уже почти не думая, что будет делать, если встретит зверя лицом к лицу. Не останавливаться — вот что осталось главным, единственным правилом.
— Ну же, ну же… — прошептал он, когда увидел тёмный холм среди деревьев.
Там, в яме под старой корягой, где земля была разрыта лапами, тяжело дышал паром зверь — огромный, косматый, чёрный. Медведь ворочался боком, переваливался с плеча на плечо, водил башкой туда‑сюда, морщил нос, ловил в воздухе запах снега, человека, жизни. Он вылезал из зимы с трудом — злобный, полуголодный, не отдохнувший за долгие месяцы. В густой шерсти — клочья хвои, в боках запёкшаяся грязь.
Пар валил из пасти густыми клубами, точно из кузнечного меха. Глаза мутные, налитые тяжёлым светом, всматривались в тропу, на которой ещё минуту назад не было ничего человеческого. Лапы царапали наст, когти шуршали по мёрзлой коре — и вся эта махина, потрясая сугробами, выпрямлялась медленно, неохотно, с такой злостью, будто сама зима его сюда выволокла, не позволив больше лежать в темноте.
Владимир затаился в нескольких шагах — между ними была только тишина да редкая крона, но казалось, этот зверь чуял его даже сквозь ветер, через снег, через всю тяжесть лесной зимы.
— Давай, — едва слышно сказал он, — выходи.
Медведь замер, вглядевшись в пустоту, потом медленно поднялся на все четыре — неуклюже, тяжело, будто вырастал из самой земли. Встряхнул шкуру, отряхнул с бока снег и хвою, фыркнул так, что пар пополз по снегу ковром. Массивный, старый зверь, не боявшийся ни зимы, ни человека.
Владимир крепче сжал копьё обеими руками, поднёс его к груди, втянул холодный воздух — так глубоко, что заныли рёбра.
«Вперёд, ты же княжич. Или так и будешь всю жизнь прятаться за чужой спиной?», — мелькнуло у него внутри, остро, как укол.
Медведь двинулся — не спеша, будто забыл про опасность. Каждый шаг рвал наст, продавливал снег. Владимир шагнул ему навстречу, резко, так, как учили, как сам себе сотню раз представлял во сне: копьё вперёд, колено чуть согнуть, не дышать, не отступать. Он ударил — железо ушло в шерсть, древко задрожало в ладонях, под копьём шкура расползлась, ушла вглубь, под железом что-то хрустнуло.
Медведь взревел, ударил лапой — раз, два, третий раз подряд, с такой силой, будто хотел смести не только врага, но и весь этот лес.
Боль пришла с опозданием: сначала был только глухой удар, сотрясший весь скелет, потом — горячий, вязкий жар, будто кто-то вылил под рубаху раскалённое железо. Где-то внутри хлюпнуло, потекло — сразу, без паузы, и по боку стала сочиться кровь, густая, горячая, будто вся жизнь вытекала наружу одним потоком.
Владимир не закричал. Только стиснул зубы, вцепился в копьё, чувствуя, как пальцы скользят по древку, как становится всё тяжелее держать оружие наперекор боли.
— Ах ты… — прохрипел Владимир, но не отступил.
Он выдернул нож — острый, короткий — и, не раздумывая, прыгнул вперёд. Клинок ушёл в густую шею зверя, в горячую, скользкую шерсть — раз, второй, третий, с силой, которой у него уже почти не было. Медведь зарычал, рванулся, сбил его с ног, лапой стал бить по воздуху, скрёб наст, пытаясь ухватить небо, снег, всё, что было вокруг. Вокруг них валил пар, метался клокочущий хрип, и каждый удар ножа казался уже не победой, а последним жестом упрямства — наперекор всему.
Когда зверь рухнул, захрипел и затих, Владимир свалился рядом — сначала на колени, потом тяжело, всем телом, лицом в снег. От холода пробрало до костей, дыхание вырвалось судорожно, кровь хлестала из бока, из рукава, из самого себя. В ушах гудело, тошнило, — «Вставай… давай, вставай… нельзя здесь… нельзя…», — но тело не слушалось, пальцы были словно не его.
Он пытался подняться, опереться на ладонь, но та скользила по липкому снегу — красному, тяжёлому, вязкому, как грязь на дороге весной. И вдруг стало отчаянно смешно — дико, глупо, словно во сне, потому что только сейчас понял: не может даже вспомнить, зачем пришёл сюда, что доказывал, что искал. Всё казалось одновременно и страшным, и нелепым, и далёким, как будто с ним происходило что‑то чужое, не про княжича, не про воина, а про того мальчишку, что остался в детстве, среди снега и сосен.
— Вот и вся княжеская слава, — пробормотал он. — Вот и конец.
Где-то за спиной захлопали крылья — резко, смачно, будто сама смерть прилетела проверить, кто первый сдался. Вороны, крупные, наглые, садились на ветки, перелетали ближе, стучали клювами по мерзлой коре. Но скоро всё стихло: осталась только тяжёлая тишина, в которой каждое дыхание казалось шагом по льду.
— Ты чего тут лежишь, а?
Раздался голос, низкий, с хрипотцой. Вроде бы реальный, но сначала показалось, что это опять внутренний разговор, остатки бреда, которым мозг пытался хоть как‑то занять себя.
Владимир долго не мог понять, что это был не он сам — не его собственное эхо в голове, не тот назойливый внутренний голос, что гнал его по снегу, в лес, к зверю. Он приподнял голову, прищурился — свет падал косо, всё плыло, но где‑то совсем рядом стоял человек: в тулупе, с обмотанными ногами, с топором за поясом.
Голос повторился, уже мягче, почти насмешливо.
— Эй, княжич, живой ты там, али нет?
— Княжич? — второй голос, более испуганный. — Гляди, он дышит, он живой!
— Не трогай его, кровь останови! — третий, уже совсем рядом.
Тепло чьей-то руки на лбу, грубое дыхание, кто-то разрывает рубаху.
— Держи, держи его, слышишь?
— Да держу, держу! Боги, он весь… это что, медведь?
— Ага. А княжич наш дурной, вот что! Отец его когда так же… ну, только у Святослава, говорят, кости-то не вышли.
— Тише, он слышит. Княжич! Княжич, слышишь? Ты не умирай. Не сейчас.
Владимир попытался выдохнуть, выругаться, сказать хоть слово. Изо рта вышел только хрип.
— Живой… живой… ещё тёплый, — руки тряслись у того, кто наклонялся, кровь пачкала меховую рукавицу. — Бинт есть? Хоть тряпку? Ты… держи, я перевяжу.
— Кира… нужна Кира… — едва слышно, не поймёшь, кому адресовано: лесу, снегу, небу сказал Владимир.
— Кира? Её княжич зовёт! Слышишь, брат? Значит, вытащим.
— Тише, княжич… не надо говорить… не надо…
Владимир моргал часто, пытаясь навести глаза на резкость, но всё перед ним двоилось, расплывалось в бело‑серую дымку. Над ним склонялись лица — неясные, словно вырезанные из чёрного дерева, бороды в инее, густые брови в снежных крошках, грубые ладони, которые тянулись, что‑то проверяли, держали его за плечо. Сквозь шум в ушах он различал только, как снег под его телом тает, впитывается в одежду, пропитывает бок, будто кто‑то лил туда ведро за ведром ледяной воды.
В ране пульсировала боль — глухая, тянущая, то уходящая, то возвращающаяся с новой силой. Во рту был вязкий вкус — медвежий мех, кровь, мокрая солома и чужие голоса, что пробивались сквозь звенящий холод.
