Когда, наконец, по берегу реки промчались бронированные сотни маньчжурских конных латников; промчались и принялись спешно выстраиваться подле пеших синезнамёнников — Бурни-хан осознал, что дело его плохо. Конное варево клубилось, бурлило; отдельные языки выплёскивались то в сторону ненавистных маньчжуров, то к берегам Новомосковки, к коим уже подбиралась северная конница. Но ни разу они так и не решились атаковать.
— Хун Бяо! — Лантань тяжёлым шагом настиг шустрого даоса. — Быстро на коня, и едем к воротам вашей крепости.
— Сейчас? — изумился Олёша. Ведь дураку понятно, что растерявшегося врага потребно немедля бить!
— Именно сейчас. Сиятельный император дал мне строгий приказ: ваш севастократор должен подтвердить все условия соглашения. Покуда этого не будет — Знамённое войско не стронется с места. Мы пока не пустим монголов к крепости, но атаковать не станем.
И они поехали. Посланник познакомил Петра Алексеича с Лантанем, и царевич клятвенно подтвердил, что согласен на все условия договора. Цинский дутун тут же с поклоном удалился — и вскоре маньчжуры двинулись в бой. Не спеша. У Орды был шанс ударить встречно! Цинов всего около шести тысяч, монголов всё еще заметно больше. Но они провели немало схваток, тогда как новый враг свеж и полон сил. А главное — с севера подходят черноруссы. И кидаться на юг, подставляя тем спину монголы не желали.
Орда сжалась. Огромный тысяченогий шар ощетинился копьями — а потом плавно потёк на закат. Бурни не принял бой и уходил от сражения. Впереди мальчишки гнали скот (благо, его собрали еще с вечера), а позади его прикрывали воины. Конечно, конные отряды врагов могли догнать чахарцев. Но это далеко не все силы союзников — и тогда Орда смогла бы их бить по частям. Так что Бурни был почти спокоен.
…Демид Дурновский ворвался в Кремль практически первым. Искал выживших земляков, хватал их, выспрашивал — и наконец добрался до севастократора. Лицо его кипело от разных чувств.
— Жив… Сдюжили, значит, — зачем-то говорил он и так понятное. — Бурни-подлец едва не провёл нас… Но откуда богдойцы-то тут⁈ Как ты их уговорил?
— Я вернул им все эти земли, — с кривой улыбкой ответил Пётр Алексеич. — Отдал Сунгари.
* « И тогда никто боле не станет оспаривать власть ихнего императора» — наследники монгольской династии Юань до последнего настаивали, что именно они законные правители Китая, а не какие-то выскочки из Маньчжурии.
Глава 21
Заставить замолчать Дёмку Дурновского было легко (он и сам болтать терпеть не мог). Но вот лишить его дара речи напрочь — такого Олёша не мог упомнить. Севастократору это удалось.
— Ты… Отдал… Что именно отдал? — наконец, смог выдавить из себя Большак.
— Вернул. Все земли по Сунгари. Что южнее Амура.
Большак кивнул. Лекарь отвёл глаза в сторону — очень не хотелось смеяться над растерянным видом старого друга.
— Сам? Вернул? — уточнил, наконец, Демид.
— Сам, — кивнул царевич.
— Так-то… мы за те земли ратились. Кровь проливали.
— А потом вы же сами мне сами их отдали. Как бросовое.
Демид нашёл в себе силы кивнуть ещё раз: было, мол, дело.
— И не жаль? — уже с ехидцей спросил он. — А на что опосля жить собираешься?
— Не жаль. Жить захочется и не такое содеешь. Да и от городка почти ничего не осталось. Проживу, Большак! От второго-то твоего подарка я не отказался.
— Чего?
— От золота.
— Золотишком, значит, себе кров у нас +оплатишь?
— Да как ты смеешь! Я всё ж севастократор всей Руси Черной, а не удельный князёк!
— А ты не лайся, Вашество! Чай, не с мальчонкой — с Большаком речи ведёшь!
У Олёши словно зубы заныли. Нешто так завсегда и будет?
Ругань оборвал совершенно нежданный спаситель.
— Твоё велиццтво… — глотая куски слов, слегка испуганно к севастократору обратился незнакомый чернорусс явно азиатской наружности. — Тамо это… Злой Дед тебя кличет. Очень просит!
— Иван? — Пётр даже забыл о Демиде и прихватил низенького мужичка за плечи. — Чего ж… сам не идёт?
— Не ходить ему уже…
— Живой хоть⁈
— Да, почитай, что и нет, — совсем сник азиат. — Дыра в пузе — потроха видать. Всякому ясно — скоро к духам пойдёт. Ты б сходил к нему, твоё велиццтво? Уж так просит…
— Я тоже иду! — Олёша подхватил тяжёлую сумку, с которой в походе не расставался и, не чинясь, кинулся к избе для раненых.
— И я! — бросил Демид.
Неожиданно на его пути встал тот самый плюгавенький азиатский морячок.
— Этта, Большак… Звиняй… Злой Дед больно царевича просил… Токма его.
Пётр Алексеич рванул на всю ширину немалых ног вслед за лекарем.
Ивашка метался в огнёвке и мало что соображал. Олёша упросил севастократора отойти и обождать, после чего занялся больным. На Москве он много сил и времени посвятил борьбе с этой напастью. С заражением да с микробами — как называл это Дурной. Опыт имелся немалый… да напасть эта очень часто побеждала.
Ныне вообще особый случай: раскурочило Ивашке пузо так, что только чудо поможет… нет, не выжить. Просто протянуть, хотя бы, до следующего утра. И микробная зараза его убить просто не успеет. Но облегчить последние часы жизни…
— Ты не зашьёшь ему рану? — тихо спросил Пётр.
— Не требуется, — мрачно вздохнул лекарь. — Я сцепил края скобами, но лучше, чтобы кровь выходила наружу, чем накапливалась в животе… Так меньше боли.
Ивашка лежал мертвенно-бледный, весь в испарине, и стонал с закрытыми глазами. Казалось, старик в обмороке, но на этот раз дёрнулся на голоса и открыл глаза.
— Царевич? Почто…
— Ты звал же меня, Иван Иваныч…
— Я? — удивленный мыльный глаз старого атамана блуждал по клети. — А и верно… Звал. Звал!
Ивашка обрадовался спойманной мысли, но тут же зажмурился от боли.
— Лёшка… Лёшка, чёрт никанский! Есть у тебя зелье какое для ясности разума? Потребно до зарезу!
— Нельзя тебе такое, — глухо ответил Хун Бяо. — Силы из ничего не берутся. Пилюля моя из тебя все запасы вытянет… Не останется сил.
— Нешто есть мне для чего теи силы копить! — выплюнул Дед в небеса слова, полные горести. — Подыхаю я, Лёшка… Ты то ведаешь всяко лучше любого из нас. Дай хоть высказать — можа, это главное, что мне в жизни осталось…
Олёша, вздохнул. Покосился на взволнованного севастократора и молча полез в сумку. Из деревянного футляра, крашенного чёрным лаком, достал почти такую же чёрную пилюлю из ферментированных трав. Посмотрел на Ивашку — кинул пилюлю в плошку с водой и старательно растолок пестиком.
— На вот, испей…
Маленький азиат-вестник заботливо приподнял голову драконовского атамана и помог тому выпить всю плошку до донца. Ивашка откинулся на подушку со стоном и прислушался к внутренним ощущениям.
— О как… — произнёс он спустя время; произнёс уже совсем другим, довольно крепким голосом. — Всё-таки колдун ты, Лёшка… Подь-ка поближе, государь.
Пётр, не чинясь, подошёл к лавке и сел в ногах у умирающего.
— Вот скажи, Пётр Алексеич, видал ли ты в Темноводье белок?
— Чего? — севастократор перевёл изумлённый взгляд на Олёшу: ты, мол, чем его опоил, лекарь?
— Ну, белок! — улыбнулся Ивашка. — Такие… по ёлкам скочут. Хвосты у их ещё пушистые…
— Да видал, конечно! Кто ж их не видел.
— А какого они цвету?
— Чего? Они… — царевич вдруг задумался и слегка удивленно ответил. — Чёрные.
— Во! — обрадовался Ивашка. — Чёрные. А на Москве-то твоей они рыжие, верно?
Пётр кивнул.
— То-то! — старик довольно кивнул, будто, доказал что-то. — И на всей России-матушке — рыжие. И даже в Сибири. А тут, у нас — чёрные. Ровно в Амур макнутые. Понимаешь теперь?
— По чести говоря, не очень, — смущённо ответил юноша.
— Это другая земля, государь, — вдруг жарко и страстно заговорил Ивашка, обгоняя самого себя. — Вроде, и не за морями, а совсем другая. Даже белки туточь другие. Всё другое. Даже Сибирь — она к России вроде как передом повёрнута. А Темноводье — оно на восход смотрит. Навстречь солнцу. Понимаешь? Русские сюда пришли, но русскими не остались. Что-то другое нарождается. Уж не ведаю я от чего: то ли Дурной так постарался, то ли сама земля здесь такая. И воздух больно вольный. Правда, бают, что Сашко сам от сей земли народился… От земли да от реки…
