Только звуки голоса и сильные жаркие руки. Добрые руки.
А потом всё исчезло. И далёкий неведомый отец. И любовь, и забота. Царевич враз пришёлся не ко двору. Вечно в закоулках, вечно никому не нужный. Мать? Мать о нём заботилась. Хотя, лицо её вечно было черно и смурно. Даже не верится, что эта женщина могла смеяться.
Мать никогда не рассказывала ему об отце. Велела его почитать, молиться велела за душу его, свечки ставить. Ровно царь-покойник какой-то очередной святой, а не его отец. Так старательно велела, что почти забылись те жаркие добрые руки. Может, то вообще был сон или морок… Или мальчик Петрушка сам всё выдумал. Чтоб ималась у него хоть какая-то любовь.
Брат Фёдор о нём изредка заботился. Но то было просто вежество. А вот вся родня евонная, Милославская Петра со свету сжить хотела. Опосля Пётр понял, что это из-за них мать его разучилась улыбаться. Дядья Нарышкины с заботой из кожи вон лезли, да вся она была приторной и неискренней. Ведь токма через Петра все их титулы да земли дарёные держались. Они и на Амур за ним поехали только от того, что на Москве им без царевича совсем худо пришлось бы.
Только Наташка. Да, сестрёнка его любила — это свет в оконце. Но малая она совсем. Её любовь — это любовь ребятячья. Любовь, в коей самому заботу проявлять потребно. А Пётр тосковал о сильны руках, которые его поддержат…
«Ничего у нас с Дёмкой общего нет! — дернул щекой Пётр. — Баяли, у Большака-то всё наоборот было. Он своего отца уже почти взрослым узнал. Тоже немного лет им вместе было отпущено. Только вот Демид всё отлично помнит! И любовь отцову, и заботу. Тот для сына даже книжицы писал; в ратные походы вместе ходили. У него-то в душе отца — горы цельные…».
Царевич вдруг понял, что смотрит на чернорусса с завистью.
«Ничего-то ты, Ивашка, не понимаешь, — вздохнул севастократор. — Хоть, и дожил до седин глубоких. Наше сиротство нас не сближает. Оно — пропасть меж нами. Он же и теперь не за Русь Черную борется. Он ради памяти отцовой всё делает. А я тут для чего?».
«Ради белок чёрных» — послышался в голове тихий насмешливый голосок. То ли ангела-хранителя, то ли бесёнка-искусителя.
Пётр вздрогнул. Он так глубоко ушёл в свои думы, что и не видел ничего вокруг. А теперь вдруг приметил, что Большак почуял его взгляд и тоже стал смотреть в ответ. Чернорусс вроде бы понял, что царевич вынырнул из своей дрёмы, улыбнулся широко и зачем-то (или чему-то) кивнул.
Опосля вышел вперёд и громко объявил:
— Черная Русь принимает решение севастократора. Ради вечной дружбы мы согласны возвратить Великой Цин все земли южнее Амура до Уссури и Ханки. Я и мои атаманы с чистым сердцем подпишем договор, поклянёмся нашим богам, если в него будет вписано: река Амур да станет открытой рекой для цинских купцов, а река Сунгари да станет открытой для купцов чернорусских.
Олёша быстро-быстро переводил речь Большака Лантаню. Тот сначала довольно выпрямился, но в оконцове нахмурился.
— Такое решение я принимать не вправе. О нём должен узнать великий император.
— Вот и славно! — вышел вперед севастократор. — Сегодня мы подпишем соглашение полюбовное, но не окончательное. Покуда мы учнём готовиться к выезду: и из Таванского острога, и из Преображенска. Ежели государь Цинский даст согласие — наши силы уйдут за Амур. Ежели нет — мы снова будем говорить…
Лантань смотрел на северян, долго, холодно. Черт его разберёт, что там за узкими азиатскими глазами кроется? Наконец, старик кивнул.
— Так и поступим. Завтра к вам прибудут мои шэньши, вы составите соглашение на двух языках и укажите отдельно своё условие.
И маньчжуры ушли. Их войско отступило от развалин Преображенска и встало лагерем у кораблей.
«А так даже лучше, — улыбнулся Пётр. — Не верю я монголам теперича, вот ни сколько. Лучше, ежели войско Цин тут подольше постоит».
Внезапно прямо перед ним вырос Большак.
— Кажись, всё, севастократор? Неужто отбились-таки? Дауры бают: чахарцы ушли уж далече. Не похоже, что на сей раз возвернутся.
— Ты поддержал меня, — царевич исподлобья смотрел на Большака, даже не собираясь говорить о пустом да вежливом. — Почему? Ныне днём ещё со мною лаялся, а теперь согласился?
«Слышал речи Ивашкины? Что ты таишь за пазухой?» — много вопросов вертелись в голове Петра и не все из них стоило выпускать наружу.
— Врасплох ты меня застал, государь! — развёл руками Демид. — Не успел подумать. Уж сколь воевали мы за эту землю, а ты рукой по-царски махнул и отдал. Оттого и озлился тогда…
— А теперь?
— А теперь подумал. Да и люди присоветовали… Видно же, что выбора не было. А земли… Ну, хорошие земли. Токма покуда не удержать их и не освоить. Тебя вот отправили — и то не сладилось. Ничо, земли в Темноводье с избытком.
Демид помолчал.
— Я бы тебя при любом раскладе поддержал, севастократор. Нешто не ясно было?
— Да откуда бы…
— Но мы же пришли к вам на выручку, — Демид даже расстроился. — Я пришёл.
Что-то непривычное; приятное и пугающее стало закипать внутре у царевича.
— А почему?
— Тоже, вроде, понятно. Зимой ты за всех нас сказал. Так сказал, что и добавить нечего было. А летом за свои слова ответил. Такое на Черной реке ценят. Да и как ответил! Люто и крепко твои московиты за Кремль постояли. За всю Русь Черную. Даже завидно немного.
У Петра уже с языка было слетело: «Царёво войско токма так и стоит! Вы ещё всю его силищу не видели!». Но вовремя язык прикусил. Инда, по-разному стояло то войско. Чигирин, конечно, на века стал полем славы (и бутырцы в тех осадах тоже ратились). А вот супротив ляхов выходило не очень… Да и вообще, не то время, чтобы хвастать. Похвала Большака, хоть, и проста, зато шла от сердца.
Наверное, впервые севастократор и Большак поговорили без свары…
«Как и мечтал Перепёла — криво усмехнулся Пётр. — Правда, тот мечтал о другом Большаке».
…Через три дня хоронили Ивашку. Конечно, не его одного — десятки, если не сотни людишек удобрили преображенскую землицу. Ну, монголов (каких нашли), знамо, в яму покидали. А своих прямо на хлебном поле схоронили. Целое поле холмиков выросло… Но именно Злого Деда провожали особо. Ушел последний из ватажки Дурнова, што основали Темноводный. Что создали всю Русь Черную. Ивашка пережил всех и уходил с чистой совестью: опосля того, как миновала угроза Темноводью.
Вернее, не Ивашка уходил. В последний путь провожали светлого боярина Артемия Измайлова. И от этой мысли у Петра кругом шла голова. А всё Перепёла!
Людолов все мирные три дня, ровно, в воду канул. Не видели его на тризне по павшим. И даже, когда царь сыпал наградами для героев (что-что, а казну удалось сберечь — наград хватало) — его никто не видел. Хотя, многие пошли бы в свидетели: в боях вёл себя Устинка, как настоящий воин. Лишь в день похорон возник вдруг Перепёла — бледный, отчаянный, колпака нет, крестик набок висит — и метнулся севастократору в ноги.
— Прошу, остановись! — глухим голосом пробормотал. — Не хороните ево Ивашкой Ивановым!
— Что⁈ — изумился не один Пётр, все вокруг выпучили глаза.
— Вот… — и людолов протянул царевичу измятый бумажный лист.
Пётр принял его, развернул.
«Я, Артемий Васильевич Измайлов, боярин изменнического рода, сын Василия, внук Артемия Измайловых, кои были казнены царём Алексеем за подлое предательство, Я, пред Богом и людьми признаю Устина Перепёлу своим кровным сыном».
— Это что? — Пётр так растерялся, что голос его в конце вопроса сел.
— Это Ивашкиной… Это отцовой рукой писано, — глухо пояснил людолов. — В тот день, когда ты с ним, государь, беседу вёл. Он же позвал меня… опосля. Подозвал и спросил шепотом: «Хочешь быть моим сыном? Ну так будь! Токма нести тебе родство со мной в полной мере!»… Вот. И это начертал… Долго смеялся потом. Я спросил его, что мне с этим делать? А он: «А что хошь. Хошь — становись сыном изменника. Хошь — сожги и забудь».
Глаза Перепёлы забегали. Словно, сызнова принялись его мучить демоны, кои терзали людолова все эти дни.
