Мне так не везло. И семья была, наверное, единственным аспектом, где почему-то не работали ни наблюдательность, ни фантазия, ни настойчивость. Вернее, они работали раньше, а потом как-то перестали. Сошли на нет, как и многое другое. Хотя, наверное, что-то похожее на внезапное отключение некоторых долей мозга было и у меня. Я будто бы сам запрещал себе видеть определённые вещи, замечать какие-то детали. Где-то супер-способности Петли должны были дать сбой. Они не сбоили при переговорах с такими людьми, от которых стенд «Их разыскивает милиция» дрожал и потел. Не подводили при общении с полицейскими и военными начальниками под большими звёздами. Провели через драки, поножовщины и стрельбу. А тут вот как-то…
Мысли об этом отвлекли от того, что в ближнем переулке по пути к дому на глаза мне попался спортивный Лексус не самого ходового и распространённого пурпурного цвета. Таких в городе, как Слава говорил, штук пять всего было, он как раз себе пятый и купил. Видимо, кто-то пригнал себе шестого. Надо будет подколоть его, что на ширпотребе ведь катается теперь: шесть таких машин на всю Тверь — это же ужас!
Никогда не понимал этого вещизма. И сам катался на Додже Рам, том здоровенном пикапе, на котором вышивал по американским степям Корделл Уокер, проповедовавший правосудие по-техасски. Ногами. Мы всей семьёй с удовольствием смотрели этот сериал, помню. Первой семьёй, с папой и мамой. Той, похожую на которую я так хотел сделать свою. Я и машины эти две одинаковые купил потому, что отцу пикапчик очень нравился. Он тогда уже болел. И я старался чаще радовать его, а это с каждым месяцем удавалось всё хуже. Но когда он увидел, вернувшись в день своего рождения со службы, во дворе два одинаковых американских «самосвала» — разулыбался, совсем как в моём детстве. Оно того стоило.
А с номерами на них помог Славка. Цифры 696 и 969, 69-ый тверской «регион», и буквы, три «Анны». Они, по-моему, стоили почти столько же, сколько машины. Но денег я считать не любил, особенно в части того, что касалось семьи.
Отец прожил ещё целых полтора года. Свой пикап я продал. Ездил с тех пор на том, который остался от него, как память. И слишком часто слышал от жены, что сам такой же баран, как тот, что был там на капоте, потому что нормальный давно бы уже поменял эту рухлядь на что-то приличное. Я не спорил с ней. Я никогда с ней не спорил. И Додж возил меня по-прежнему, уже десятый год. Самому ему было двадцать два. Он на четыре года был старше Петьки, нашего сына.
Она была красивая, лёгкая, эмоциональная и яркая, моя Алина. Полная противоположность такому зануде, как я. Родом я из Тверской области, из тех мест, где между деревнями десятки километров лесов и болот, а до ближайшего приличного магазина — часа полтора-два на автобусе, если повезёт его дождаться.
Мы познакомились с Алинкой на одном из мероприятий, которые проводило моё агентство. Она была в составе танцевальной группы. Тогда это означало совершенно другое, не то, что в девяностых. Ну, я, по крайней мере, был в этом уверен. Или уверял сам себя. И как-то завертелось. И вертелось почти двадцать лет. Половина жизни, которую, наверное, можно было бы провести как-то иначе. Но я ни в истории, ни в личной жизни сослагательных наклонений не терпел. И бился до последнего: работа, заработок, бизнесы — всё это было не для меня. Для Алины и Петьки. И жили мы с ней последние года три вместе исключительно из-за той самой проклятой моей особенности — доводить любое дело до конца. Каким бы он ни был.
Я прошёл в комнату, глянул, но жены не увидел. Заглянул в другую, там тоже было пусто. Проходя мимо одной из ванных комнат, заметил, что дверь приоткрыта, словно кто-то только что вышел и не закрыл до конца. И пар внутри. Я бросил взгляд внутрь, и тот застыл вдруг, будто на гвоздь напоролся…
В голове мелькнуло: отец всегда говорил, что я слишком дотошный, слишком внимательный к деталям. «Штопаный рукав, — смеялся он, — вот глаз-алмаз у тебя, Мишка! Чего нету — и то видишь». Он был технологом в колхозе «Красный льновод» в Сукромнах, а потом его перевели в Бежецк, на льнокомбинат. «Штопаный рукав» была его любимая присказка. Вот только в собственном доме я не хотел ничего разглядывать. Не хотел знать.
Видеть то, чего нету, придумывать, я любил с детства. Об этом мне регулярно напоминала мама, с улыбкой рассказывавшая о том, как я в тихий час увёл целую группу детского сада в лесок за хилым штакетником в поисках Лешего. Ну, того здоровенного пня из мультика, который ещё с бабой Ягой ссорился и глуховат был. Про нахального домовёнка тогда раза три, кажется, за лето, показывали по телевизору, вот я и решил посмотреть на лесного хозяина вблизи. Уж больно места похожими показались. С годами способности к выдумке или, как теперь говорили, креативу стали только лучше. Но вот замечать вещи очевидные, оказывается, не помогали. Или я сам мешал им сильнее.
Алина стояла на кухне у раковины в домашнем халате.
— Ты чего дома? — спросила она, не оборачиваясь. — Ужинать будешь?
На второй фразе привычный суховато-усталый тон ей удался вполне. Но мой мозг будто бы продолжал на повторе прогонять первую. В которой ему что-то не нравилось. Вернее, он-то наверняка точно знал, что именно. И сильнее всего его раздражало то, что весь остальной Михаил Петрович Петелин опять «пошёл в отказ», отрицая очевидное и очеслышное.
Я потряс головой, будто надеясь унять его. И сел за стол. На котором была одна чашка с кофе. А напротив неё — кружок от второй. В чашке был чёрный. Алина никогда не пила без сливок. Память, тряси, не тряси, продолжала работать чётко, как в юности. Выдавая одну картинку за другой, заботливо подсвечивая даты. Много дат и много картинок. А под конец удивила, показав старый фильм с Брюсом Уиллисом. Один из моих самых любимых. Очень неожиданно.
— Миш, ты чего опять озяб? Я говорю, кушать будешь? — Алина повернулась от раковины ко мне. К лесу, так сказать, передом. «К лесу» потому, что в голове шумел именно он, тёмный ночной еловый лес. Предгрозовой.
«Миш». Не «ты», не «супруг», даже не «Петелин», ишь ты. Первый раз за год по имени назвала, как раньше. И «кушать», а не «есть» или «хавать», как обычно говорила в последнее время.
— Ну чего ты молчишь, а?..
И голос дрожит. Не притворно и не наигранно, по-настоящему. Давно, очень давно такого не было. Почему же именно сейчас и вот так? «Именно мне и вот так больно?», как говорил один конферансье. Ну почему же такой фарс, такой Голливуд? Ведь один в один же как в кино, а я так не люблю всех этих кинематографических сцен. Видимо, профессионально деформировался за время организации «междусобойчиков» с регулярным риском для жизни и здоровья.
— Он в шкафу или на террасе? — не своим голосом спросил я. Точнее, своим, конечно же, но к ситуации не подходившим ничуть. Тут бы руки заламывать, стенать и голосить, наверное. Не знаю, вот уж где не ожидал водевиля, так это дома. Не был готов, надо же. Пожалуй, первый раз со мной такое.
— Кто⁈ — почти убедительно воскликнула Алина.
— Не знаю. Тот, кто пил чёрный кофе, кто мылся в душе, — продолжил я говорить мёртвым голосом.
— Ты со своими квестами вовсе спятил, Петелин⁈ — она сложила руки под грудью.
Раньше мне очень нравилось, как она сердится. Пока она этого не поняла и не начала сердиться слишком часто. И это перестало мне нравиться. Потом стало раздражать. И недавно даже раздражать уже перестало, вроде бы, но, кажется, опять начало́ только что.
— Ты совсем больной со своими маниями⁈ Какой душ, какое кофе⁈ — то, что лучшая защита — нападение, она знала, наверное, с самого детства. Как и я, хотя родились и выросли мы в разных местах. Правда, одной и той же области. А в ней везде, в каждом районе было принято нападать первым.
— «Какой». Кофе мужского рода, — привычно вырвалось у меня. В миллионный раз. Но она постоянно забывала, а я каждый раз напоминал. Раньше мы над этим вместе смеялись. Потом она начала обижаться, а после — злиться. Как и сейчас.
