— Да как о человеке, — не задумываясь ответила и по глазам увидела, что ошиблась.
— Вот и многие так, — горько усмехнулся Дайшар, — многие так думали, давно, когда шарги еще жили среди людей… Именно это стало началом конца и породило чудовищ, так похожих на нас… Шаргам нельзя скрещиваться с чужаками, еще много поколений потом аукается чужая кровь… Дети рождаются с одной ипостасью и не могут перекинуться, теряют разум в теле волка или в теле человека, застревают в промежуточном обороте… Шарги уходят в дикие стаи, бывает и так, и в помете у волчицы вдруг перекидывается малыш, но стая не может воспитать нормального шарга и тот не стремится к другим, а наоборот становится вожаком, диким, злобным и умным… Мы способны договориться с младшими братьями, именно они охраняют подступы к нашим землям, они же помогают нам защищаться, но не всегда верх берет разум… Вы зашли в наши леса, туда, где давно уже не бродили люди, вооруженный отряд, явные воины и шли вы направляясь к нашей деревне и… они не стали ждать…
***
Шадар — город семи храмов, мне бы понравился, попади я туда в другое время. От других, виденных мною, городов Шараны он отличался светом и цветом. В большинстве городов я видела темные стены, темные крыши, темные мостовые, разбавленные яркими пятнами дворцов, и пятнышками поменьше — покрашенных домиков и цветных оконных рам. В Шадаре же преобладали светлые цвета. Он вообще был похож на показанный мне когда-то Ворасом белокаменный город его родины — возможно именно таким его и строили, те — самые первые, которые еще помнили мир предков, его дворцы и храмы, его светлые широкие улицы, мощеные почти белыми плитами. Здесь тоже были белые плиты, по крайней мере вокруг храмов, выстроенных из белого камня, с окнами играющими золотистыми бликами в витражах стилизованных под большой камень — храмовый алтарь, кусочек той глыбы, на которую безутешный Ворас положил тело своей возлюбленной, на которой умер сам… Сейчас, глядя на эти культовые сооружения, я вспоминала рассказ Вораса, ощущала себя — им, вновь и вновь видела рушащиеся колонны храма посвященного забытому богу на высоком холме… Именно таким был основной храм Ворасу — огромный, белый, опоясанный высоченной колоннадой с ведущими ко входу широкими ступенями… Он тоже стоял на холме, возвышаясь над всем Шадаром, а ниже — вторым ярусом, расположились прочие, более мелкие храмы, создавая белый ансамбль, который возвышался над всем городом и был виден с любой его точки.
— И как его здесь искать? — я оглянулась на спутников, что выходили из портала держа в поводу кушаров. Мы с Раем вышли первыми и теперь стояли у опушки леса, в который Рай построил портал, чтоб потом незамеченными в шумной толпе прохожих, поодиночке зайти в город. Мы были уверены, что в Шадаре нас уже ждут и всеми силами старались ничем не отличатся от местных. Поэтому на мне было скромное платье до пят, надетое на странного вида шаровары, толстый платок, закрывающий мои подкрашенные в темный цвет волосы и часть лица, легкая иллюзия, искажающая черты. Рядом на тонком шелковом шнуре, который не столько держал, сколько выполнял роль декоративного поводка, вышагивал огромный шарг. Впрочем то, что это шарг знали только мы, для остальных дикая кашасера из кочевых племен хорхов, отданная в дар за неведомые заслуги главе небольшого отряда наемников, со своим ручным зверем.
— Я уверен, что его держат в одном из храмов, — задумчиво ответил мне Рай. — Точнее под одним из храмов… — Я не удивилась, небольшая гора или большой холм, на котором обосновались последователи Вораса была, как специально, создана для этих целей, и я была уверена, что она, как сыр, изрыта, всевозможными подземными ходами, потайными узилищами, складами и прочими тайными и не очень помещениями. Осталось найти в них Лея.
***
Ворас! Как же болит голова и руки затекли. Сознание медленно возвращалось, каплями памяти просачиваясь сквозь мутную пелену боли. Шадар. Я снова в храме. Снова… От беспомощности хотелось взвыть. Связанные руки не давали и шанса на самое мелкое колдовство, а магичить исключительно вербально могут единицы из магов, самые сильные, вот Рай мог и то не всегда. Рай…
— Открывай глаза, дитя моё. — Послышался знакомый голос, тот самый, что много лет заставлял просыпаться в холодном поту. — Твое дыхание говорит мне, что ты проснулся.
«О нет, только не это, только не Светлейший» — память мгновенно вспыхнула, подкидывая картинки недавнего прошлого.
Он очередной раз бросил попытки освободить руки, видимо перчатки все таки привязали к запястьям, веревок он не чувствовал, но что мешает сделать это мягкой кожей, которая не чувствуется и не перетягивает руки, тем более что выше локтя их все равно стянули ремнями. Когда скрипнула дверь кельи, Лей злорадно усмехнулся, предвкушая неприятный диалог с бывшим наставником. В однообразии заключения, даже это сулило развлечение. Но в узкую дверь вошёл не едва протискивавшийся в неё наставник, а Светлейший, как всегда одетый в белоснежный камзол. Когда-то маленький послушник боготворил этого человека, в его глазах тот был непогрешимым гласом Вораса, самым светлым из жрецов. И это заблуждение возможно продержалось бы дольше, но роковой дар слишком рано открыл ему глаза. Светлейший был самым рьяным и требовательным пользователем его дара, частенько он приходил с сонным зельем в неурочное время и ласковым голосом заговаривал с мальчиком, стараясь отпечатать свой образ в его сознании, силком втискивая себя в его сны. После, он так и сидел у его тюфяка, чтобы через некоторое время разбудить мальчишку, он знал, что именно первое, беспокойное время навевает вещие сны, и не позволял Лею уснуть крепче, тут же расспрашивал обо всем что видел маленький сновидец. Часто из-за этого Лей пропускал раздачу обеда и оставался голодным, часто Светлейший так придирчиво расспрашивал мальчика, что тот плакал от невозможности объяснить свои видения, а если вдруг дар давал сбой и Лей засыпал без сновидений…
— Что тебе снилось, дитя? — именно эту фразу Лей больше всего ненавидел. Именно её он чаще всего слышал при пробуждении.
— Снилось? — оставался ещё маленький шанс убедить его, что он потерял дар, что тот оставил его в далёком детстве уснув и забыв проснуться, что все эти годы Лей не давил в себе эту проклятую способность видеть, видеть смерть друзей, ведь именно смерть притягивает сновидцев, как самое яркое событие. Смерть, венец всего, вишенка на торте, горький вкус которой, раз за разом ощущал Лей. О, для Светлейшего знать обстоятельства смерти того или другого человека было лучшим подарком, на основании которого он, как огромный паук ткал свою паутину, вплетая в узор слезы мальчишки и память его снов. — Я, я не помню, Светлейший, — решился я, — дар давно забыл мои сны.
— Ворас не оставляет нас своей милостью, — ласковый голос как патока лился в уши, заставляя прислушиваться, доверять… Но маленький послушник уже давно забыл, что это такое. Чувство беспомощности вновь всколыхнулось внутри, давно забытое чувство. — Ты не можешь лгать мне, отрок, — голос жреца звучал строже и уже отдавался от толстых стен капелью звуков, отрок, отрок, отрок…
— Лгать, вам… — вдруг его обуяла веселая злость я решился сыграть в ту же игру что и с наставником. Не уверен, что со Светлейшим это получится, ведь старый лис готов тянуть любую информацию, стараясь использовать её в свою пользу. — Что вы, Светлейший, я просто расстроился от своего сна и не знаю, как вам это рассказать.
Жрец наклонился вперёд, жадно вслушиваясь в каждое слово.
— Я видел вашу смерть… — я, конечно, не рассчитывал на то, что он поверит, но такой реакции я тоже не ожидал. — Мне снилась ваша смерть Светлейший, — с покаянной миной начал придумывать, — вы утонете... — он огорченно опустил голову, чтоб жрец не увидел блеснувших шальным торжеством глаз. Кто сказал, что дар — это благо? Кто сказал, что сновидец не может использовать его в своих целях, в конце концов кто сказал, что он не может врать?
— Как это произойдёт? — выпытывал жрец, а я растерялся от его напора. Как, когда, каким образом, что было рядом, положение светила, время года… — его интересовало все, я уже забыл въедливый интерес и дотошность его расспросов.
