"Фантастика 2026-78". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Арзамасов Денис

Из жестяной нарядной коробочки появился магазин. И встал со знакомым, сдвоенным будто, щелчком на место в рукояти пистолета. Я повернулся к шкафу, он был между мной и дрожавшей в углу Алиной. Резким движением, как учили, отвёл до упора затвор и отпустил его. Он щёлкнул громче, чем магазин. Наверное, каждый мой ровесник слышал и знал эти звуки. На каком-то подсознательном, инстинктивном или рефлекторном уровне. Это как гул шершня или волчий вой в ночном лесу. Ожидать чего-то милого и доброго вслед за ними слишком легкомысленно. После щелчка затвора «Тульского Токарева» обязательно должен прозвучать выстрел. Или гундосое: «извини, очень быстро разбирают».

Алина завизжала, поднимая тональность вслед за движением ствола в сторону шкафа. Больше ни она, ни я сказать ничего не успели. Одна из створок медленно приоткрылась. Оттуда, пригибаясь и пыхтя, вылез Славка Катков. В одних трусах. Трясущийся, бледный, с каплями воды и пота на лице, не отличимыми друг от друга. Хотя нет, отличимыми. Те, что падали с плохо вытертых волос, были длинными, вытянутыми. Те, что просачивались из-под кожи, из пор, были почти правильной круглой формы. Будто пот его стал внезапно густым, вязким, как время вокруг нас.

Мы смотрели друг на друга секунд десять. Со стороны, пожалуй, это выглядело совсем по-киношному: я с ТТ, Слава в трусах, зажатый между ручкой швабры и трубой от пылесоса. И скулящая в углу Алина.

— Не надо, Петля! Не стреляй! Я всё объясню! — сбивающимся шёпотом начал Откат. И стало ещё киношнее.

— Нечего объяснять. Обычное дело, с кем не бывает. Шёл, споткнулся, упал, а тут случайно Алинка лежала, нашла место, — последний раз я таким голосом говорил, когда отказывался от вскрытия в больнице, чтобы отца похоронили без этой ерунды. А до этого — когда Бык пытался предъявить мне за то, что день рождения его дочери был испорчен по вине моего агентства, а не из-за того, что он сам нажрался и открыл пальбу из Калаша. На которую тут же примчались довольные органы, и детский праздник действительно пошёл вразрез со сценарием.

— Не надо! Не надо! — Откат говорил не со мной. Он, кажется, пытался договориться с духом Василия Фёдоровича Токарева на предмет того, чтобы его детище перестало смотреть на него, Славу, так пристально и безжизненно. Миха Петля смотрел точно так же. Но к духу гениального конструктора Катков сейчас был гораздо ближе.

Пистолет от настоящего отличить можно было, только если разбираться в оружии гораздо лучше Отката, который только по банкам умел стрелять за баней. И то предпочитал что-нибудь понтовое, Глоки, Зиг Зауэры или Хеклеры с Кохами. Я про Коха знал только что-то, связанное с палочкой. А этот ТТ был с одного мероприятия, которое мы проводили два года назад. Формально тема была «Гангстеры Чикаго времён Сухого закона», но все, кто старше двадцати, прекрасно понимали, что прообразом был не «Город ветров» на берегу озера Мичиган. Как говорили раньше, «Тверь — город не воровской. Тверь — город бандитский». И многие из гостей того мероприятия были и очевидцами, и свидетелями, и виновниками этого. Праздник тогда удался на славу. И пистолет был хорош. Отличить от настоящего можно было, только если разбираться в оружии. Или выстрелить.

— Миш, погоди, — Откат вышел, шатаясь, из шкафа. На Алину и не посмотрел, глядя только в срез ствола. Будто в садике, боясь пропустить, как «вылетит птичка». — Миш, ну это… мы же друзья…

— На выход, — сказал я спокойно, тем же мёртвым голосом.

— Миш, я…

— Цепочка от дверя́. Я не хочу тут отмывать потом за тобой. На выход.

Указательный палец правой руки сделал вид, что ему очень скучно на спусковой скобе и невообразимо хочется перескочить на спусковой крючок, добавив ситуации драйва, огонька и красок. Палец играл, наверное, лучше всех в этом идиотском кино. Алина заголосила ещё громче. Слава, трясясь, начал пятиться к входной двери.

Я шагал следом, плавно, ставя ногу на всю ступню, не убирая левой руки с магазина. Алина ползла на карачках следом, кричала, что я псих, что она вызовет полицию. Я молча открыл дверь и вытолкнул Славу на крыльцо. Потом вывел мимо Мини Купера за забор.

Был март, плюс пять, ветер пробирал до костей даже меня в свитере с горлом. Слава ёжился, прикрывая руками грудь и пах, покрывшись колючими мурашками.

— Миш, ну хватит. Миш, ну прости…

Я поднял пистолет, смотревший Откату в брюхо, и направил ему в лоб.

— Миш, не надо! — заорал Слава. — Не надо, пожалуйста!

— Мля-а-а, Петля, ты б хоть предупредил, я б камеру на столбе отрубил, — раздался хриплый голос из-за забора напротив.

Там стоял в бордовом махровом халате сосед, седой сухой старик с коротким ёжиком волос, стальным частоколом во рту и алюминиевой кружкой в руках. Он смотрел на меня без страха, зато с досадой. В домах справа и слева от него зажужжали моторчики рольставен, закрывая окна. За левым плечом, со двора другого соседа, раздался звук затвора помпового ружья. Да, это Тверь-матушка. Тут на телефоны снимать или в ментовку звонить людям на ум приходит в самую последнюю очередь. Эхо войны…

— Прости, дядь Коль, не догадался позвонить тебе, — мы с ТТ по-прежнему смотрели на Отката, которого колотила такая крупная дрожь, будто он не посреди переулка стоял, а высоковольтку обнимал.

— Там правее, где бричка его стоит, слепая зона. Туда своди его. Да заходи на обратном пути. Чайку попьём, подумаем за жизню-то. Глядишь, скумекаем чего, пока мусора налетят, — отхлебнув пару глотков из кружки, сообщил светским тоном дядя Коля. Которого так звали только соседи.

Я кивнул сверху вниз, а потом сразу слева направо, продублировав кивок движением ствола. Слава на деревянных синеющих ногах посеменил к соседнему проулку, где стоял всё-таки пятый в городе пурпурный Лексус. Не шестой. Модная машина, по отпечатку пальца хозяина двери открыла и завелась. Не подумал я о том, что ключи от неё где-то дома остались, вместе с Откатовым барахлом. Слава поскользнулся на порожке босой ногой, приложившись голенью крепко, от души. Но даже не вскрикнул, только развернулся и замер, глядя на меня. Хотя вряд ли, чего он во мне не видал за эти годы? И не только во мне, как выяснилось. А вот ствол ТТ — вещь очень интересная. И захочешь — глаз не оторвёшь.

— Не надо, Миш… Не надо! Прости! — в Лексусе, наверное, уже потеплело. Славу продолжало колотить.

— Бог простит. Хотя он против прелюбодеяния, вроде. Значит, не к нему. Приветы там передавай, кого увидишь, — мой скучный голос выдавил-таки слёзы из мёрзлого Отката.

Я нажал на спусковой крючок.

Щелчок. Из дула выскочил флажок на пружинке. На нём красовалась надпись, не яркая, но всё ещё вполне читаемая: «105 лет Тверской швейной фабрике».

Слава смотрел на флажок. Потом вниз — на мокрое пятно, расползающееся по его трусам. Потом на меня.

— Пошёл вон, — сказал я тихо. — Не попадайся мне больше на глаза.

Он упал внутрь, позорно хлюпнуло-скрипнуло дорогое сидение перфорированной кожи с вентиляцией, подогревом и массажами. Не коротнуло бы. Хотя мне-то что? Пусть хоть сгорит к хренам. Хлопнула тихонечно, по-дорогому, дверь японского чуда, опустилось стекло, явив за чёрной «пятой» тонировкой морду бывшего друга и партнёра.

— Я тебя посажу, Петля! Грохну! Оставлю без штанов! Ты у меня сдохнешь под забором! Бойся ходи, сука! — визжал, отъезжая, Лексус, противоречивые и нелогичные обещания.

Я проводил его взглядом, сунул пистолет под ремень за спиной, накинув сверху свитером. Жест получился тоже киношный, привычный, будто военный форму оправил. Алина верещала что-то с крыльца. Но я повернул не к своей калитке, а к дяди Колиной, который щерился со своей веранды во весь свой стальной оскал.

Глава 3

Уходим на закат

— Ништяк, Петля, ништя-а-ак! — он потирал ладони, будто в тайге у костра греясь, и синие узоры на фалангах пальцев плясали перед глазами.

Я сидел, зажав обеими руками, стянув на ладони рукава, точно такую же алюминиевую кружку, с точно таким же «чаем». Человеку непривычному пары глотко́в хватило бы, чтоб аритмию заработать или вообще в кардиологию отъехать. Я не то, чтобы был привычным, но за годы работы, так скажем, в отрасли со вполне определённым контингентом, научился многому. И давно не удивлялся, глядя, как вышедший из Майбаха господин густо мажет на ломоть чёрного хлеба сливочное масло или сгущёнку, а потом ест, откусывая бережно, подставив ладонь лодочкой, жмурясь от удовольствия. Игнорируя разносолы дорогого ресторана на соседних столиках, как и людей за ними.