— Доберёмся до дому — я на время съеду в Дурнов-городок. Надо вызнать, каковы у нас доходы сего лета. Ежели со златом всё неплохо, то пошлю тебе указ: сразу закладываем второй флейт.
— Сразу? Ты же сомневался, государь!
— Нельзя тянуть, Дёмка! За кораблями и морем будущее, тут твой отец всё верно глаголил! Смотри, как всё странно и дивно устроено у других. Надобно изучать, надобно отбирать лучшее. Черной Руси есть чему учиться, мы не должны ни в чём уступать! — царевич усмехнулся. — Ну, и торговать надо. Глянь-то, чего мы в трюмы загрузили! Ежели за зиму чосонцев к торговлишке принудим — то нам и двух флейтов мало будет. Так что потребно спешить… Ты же слышал про южных варваров? Португальцы да голландцы совсем близко. Нельзя нам спасовать. В общем, пошлёшь людей в Темноводный — пущай литьём займутся, в Северном парусину ткут да пеньку волочат. А в Хаде надобно до зимы уже остов закладывать, да навес учинить.
— Я думал, ты сам в Хадю пойдешь? — хитро сощурился Демид.
— Позже… Позже! — Пётр тревожно сжимал и разжимал кулак свободной от кружки руки. Ему страсть как хотелось в Хадю, но дела…
— До холодов надобно снарядить большой караван на Москву. Надеюсь, дядька с выгодой расторговался на Сунгари. Надо поразить Фёдора! Самыми разными товарами. Чтобы царь и весь Верх видел в Темноводье не токма курицу с яйцами золотыми, но и широкие возможности. Первый торговый путь мы уже проложили. Авось, и дальше пробьёмся! С тем караваном я большую отписку брату отправлю. Коли хочет он таких караванов и впредь, то пусть нашим торговцам дозволяет по Руси-матушке ходить. Нехай, без рухляди! Без злата! Мы можем хлебушек, да лён с сукном слать в Якутск, в Удинск. И шелка никанские, да чаи — хоть до самой Москвы. А?
— Заманчиво.
— Не то слово! Конечно, вдругоряд надобно и московских гостей к нам пускать. А с теми непросто будет… Но ничо! Пробьёмся! Главное я Фёдору пропишу, чтоб людишек на Амур слал. Потребны мастера всяческие, прежде всего, дел корабельных… Да и всяких прочих! И мужичков простых — пусть шлёт всех! Дай Боже, что тебе негоже! Беда на Амуре с людишками, Демид. Страшная беда…
Он отхлебнул рисового пива, а потом глянул на Большака и застыл.
— Слышь-ко, что мне удумалось… Вот побывали мы с тобой в Чосоне да в Цин. Всюду народишку — тьма тьмущая! И заметь: работящий народишко. Трудолюбивый. И мастеровитый… Где-то в чём-то. А что ежели этих людишек — и нам? А? Я ж ведаю: в Темноводье уже проживают чосонцы. И никанцев тоже чутка.
— Те южане, что средь нас живут — самоходом на Амур пришли. Многие — тайно, — пояснил Демид. — Ты же, мнится мне, желаешь многие сотни, если не тысячи вывести. Такого тайно не содеешь. Можно обиду тамошним владыкам нанести. Или ты что-то за тех людишек давать будешь?
— Нешто им самим от той людской толкотни не тяжко? — озадачился Пётр. — Я б на их месте сам приплачивал, чтоб родной земле не так тяжко было всех выносить.
— То ты, — развёл руками Демид. — А вони так привыкли. Для них людишки — ценность и доход.
— Но подумать надо.
— Только ты уж прям татей оттуда не вывози, — Большак нахмурился. — Такого у самих в избытке.
— Учёных бы тамошних добыть… Инда наших в учёбу послать. Ты не слыхал ли: царь Фёдор чуть не кажен год посылает в немецкие земли детей боярских — в университетах учиться. Может, и мы тут так сможем?
Большак задумчиво возил рукой в своей куцей бороде.
— Не задумывался. У их… У никанцев особливый взгляд на мир. Как его к нашему укладу приложить? Хотя, вот Олёша — лекарь преизрядный. Вряд ли, таковых даже в неметчине найдёшь!
— Вот-вот, — Пётр в последнем не сомневался; уж он наслушался о спасении и царя, и жены его, и сына. — Или конфуцианцы! Зело мудрые управители. Я бы всех наших дьяков заставил обучиться пяти постоянствам. Да и бояр тоже…
— Что, запало тебе в душу?
— Не то слово, Большак! Вся моя жизнь прошлая, что подле Кремля прошла, вопиёт — блажь это детская. Не живут тако люди. А другая сторона хочет, чтоб вот так и было. Чтобы в чинах ходили лишь совершенные мужи цзюнь-цзы. Чтобы ни один дурак до власти не добрался. Чтобы народишко пребывал в сыновнем почтении и тянулся к росту… Не знаю!
Пётр яростно приложился к кружке, осушив её уже до дна (Большак догонять царевича не спешил).
— Знаю точно, что службу за землю я у себя при дворе прекращу. Во-первых, такое в вашей Черной Руси хрен сладишь, — царевич зло усмехнулся. — А во-вторых, пусть привыкают за плату служить. Устрою всё, как у брата с его Уставом старшинства или вот у Цинов с их девятью рангами. Это разумно. Коли ты умён, старателен, верен — то и шагай вверх по лестнице. И за труд свой получай больше. Ну, а коли дурак набитый или нечист на руку — лети вниз! И плевать кто ты: знатный боярин или инородец, яко наш шкипер.
— Мудрость, она из пуста места не берется… — вставил Демид.
— Верно! — перебил его Пётр. — Прав ты! Надобно ваши схолы чернорусские дальше ростить! Новые создавать. Я, как севастократор, помогу деньгой на это. А ещё мастеровые школы нужны! На Москве их ставят, кстати, то твой отец и предлагал… И нам потребно. Прежде всего, корабельные и мореходные. А кто хорошо выпускные испытания проходит — тот должон выше ранг получить.
Петра распаляло всё сильнее.
— Слушай! Давай единый устав вместе удумаем? Чтобы одни ранги были по всей Черной Руси! Чтобы и мой двор, и твоя ватажка, и все князья да атаманы должны иметь чины по единому укладу.
— У нас чинов выборных много… — засомневался Демид.
— Ну, коли даже так! — севастократора уже было не унять. — Вот схотел ты верховодить в Темноводном — так будь любезен иметь степень… не ниже третьей! А для оной надо послужить Руси Черной, да старательно! И испытания на мудрость пройти! Ух, хочу такое учинить!
— А сам проходить будешь? — хитро прищурился Большак.
Пётр, потянувшийся было за кувшином, крепко привязанному к стенке, завис.
— Ты это… Демид, понимай, всё ж, с кем речи ведёшь. Я ж севастократор царской крови.
— Да это я так… — Большак спрятал полморды своей в кружку, но от того только сильнее — с эхом — раздалось его хрюканье. — Прости, государь!
— Господь простит, — нахмурился царевич.
Зло разбирало. И не от того, что сын Дурновский попытался его с простым людом уравнять. А от того, что порыв оборвался! Так восхотелось всю жизнь в Темноводье поменять. А этот чернорусс на взлёте сбил. Шуточками своими. Ох, мятежно темноводское племя…
…Два дня их болтало так, что Большак из кубрюха выходил разве что опростаться. Но до бури дело не дошло — Господь миловал. На третий же день Акаситаку решительно завертел колесом штурвальным — и «Ивашка» пошёл на север. Конечно, всё еще приходилось вилять то влево, то вправо, чтобы уговорить ветер, но всё-таки флейт уверенно двинулся в родные земли, находясь посреди бескрайнего моря. А потом…
— Земляяя!
Она появилась внезапно. Потому что утром, да ещё и после почти безлунной ночи. Солнце толком не вылезло над волнами, но уже окрасило небо серым, и паренёк с «вороньего гнезда» заблажил:
— Земляяя!
Была та весьма близко и… совсем не там, где хотелось. Чёрные, слегка дымчатые очертания гор виднелись на востоке, на юге и совсем чуть-чуть на севере. Пётр своими широкими шагами прошёл прямо к шкиперу Быстрому. Даже говорить ничего не требовалось — вопрос читался на его лице.
— Кажись, это острова уцуноко-японцев, — невесело ответил Акаситаку. Злых уцуноко все куру страшно недолюбливали.
«Ивашка» шёл своим курсом, но постепенно всё сильнее и сильнее жался к неведомому берегу. Все не занятые работой людишки тёрлись по правому борту флейта и жадно поедали глазами чужую землю.
— На Крапто вовсе не похожа, — высказался вслух Пётр.
— Так то и не Матомай, — пояснил шкипер. — У тех уцуноко много островков, они тянутся сильно к югу и с нашими землями сильно несхожи.
Земля уцуноко оказалась богата горами, скалами, но и зелень захватила эту страну крепко. То тут, то там виднелись береговые селения. Рассмотреть что-то в подробностях не было возможности, и Пётр приказал править к берегу.
