В голове было пусто, граф не привык менять решения, но когда от тебя зависит целое графство, тысячи людей, благополучие городов и сел, решиться отринуть от себя ответственность и всецело положиться на непостижимую и непостоянную силу Вораса было неимоверно трудно. Тем более, что самому Раю, Ворас не отвечал никогда, хотя прикасаться к камню ему, по воле долга и происхождения, приходилось гораздо чаще других. Наверное впервые в жизни, он так боялся, нет он не раз испытывал страх, перед боем, перед демонами, но тогда это был вполне осознанный страх боли, смерти, тот, который посещает любого бойца, тот, который мгновенно давится волей, от которого просыпается задор, азартное предвкушение, шальная уверенность в успехе. Здесь же от него самого, от его воли, силы или страха, не зависело ничего и именно это смущало, заставляло нервно стискивать пальцы, удерживая себя от почти инстинктивного жеста —схватить рукоять меча.
Его взгляд был прикован к камню, к его едва тлеющей силе, дремлющей в глубинах алтаря, и богомольцы молча убирались с его дороги. Его несло на гребне ярости и отчаянья, и люди, как вода, расступались перед ним, но волнолом жрецов стоял крепко. Рай не стушевался, а плечом оттер первого, заставив его удивленно обернуться, пододвинул второго, и как теплый нож вошел в подтаявшее масляное нутро жречества, его люди клином рассекая толпу шли за ним, не отставая ни на шаг и Рай чувствовал их молчаливую поддержку и от этого становилось теплее на душе и где-то там глубоко внутри теплился робкий огонек надежды на благоприятный исход.
— Рад приветствовать тебя, граф Форагоса, — первым подал голос Светлейший, не дождавшись приветствия. Его лицо было холодно, но граф прочитал на нем следы усталости и бессонных ночей, они четко отпечатались на старческом лице провалившимися глазами, оттененными землистыми, отечными веками, заострившимся носом, но холодные цепкие глаза сверкали не по-старчески ярко.
Рай поклонился, при этом оттеснив последнего Светлого, что оставался препятствием между ним и алтарем. Теперь он стоял у камня, протяни руку и его гладкая поверхность засветится под ладонью, а может и вспыхнет, как под рукой Рины, ослепив всех вокруг…
— Светлейший, — он склонил голову, но не низко, как перед высшим, а лишь слегка, как перед равным, но старшим, ропот возмущения пробежал по рядам светлых, охрана храма, до того неподвижно стоявшая вдоль стен, напряглась и приготовила оружие: крепче стиснула копья, наполовину выдвинула из ножен мечи, нацелила на пришельцев луки. Обычно богомольцы не смели приходить в храм с оружием, но графу позволительно все, однако такого неуважения к Светлейшему, снести они не могли. Жрец же лишь раздраженно качнул головой, безмолвно приказывая всем не встревать и воины замерли, но оружия не опустили. — Светлейший, — продолжил Рай надеясь на благоразумие и жрецов и своих людей, — я пришел просить тебя вернуть моего мага и кашасеру.
По храму пронесся удивленный вздох.
— Вынужден огорчить тебя, дитя мое, — ласково произнес Светлейший, — никакого «твоего» мага у меня нет… — лицо Рая окаменело, хоть он и был уверен, что жрец будет юлить, но откровенной лжи не ожидал и сейчас ярость в нем боролась с холодным расчетом, тем более, что расклад сил сейчас был не за него, десяток воинов, хоть и лучших в своем деле, но стоящих кучкой в центре храма под прицелом десятка лучников, в шаге доступности десятка мечников, да еще и копьеносцы…
— Светлейший, — Рай поднял голову и посмотрел на старика в белом камзоле, его высохшие руки вцепились друг в друга пальцами, как корявые ветви давно погибшего дуба, — моя кашасера, — решил он зайти с другой стороны, — зашла в светлый храм и не вышла, — он выразительно поднял бровь, — не вышла отсюда…
— Неисповедим ум женщины, — сладко улыбнулся жрец, — возможно светлая доля храмовой кашасеры показалась ей более приятной?
Пелена ярости застлала разум, Рай сжал кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони и легкая боль отрезвила, а вокруг вновь прошелестели шепотки присутствующих, но на этот раз граф уловил в них насмешку и страх.
— Кашасера…
— Наследие предков…
— Неужто в нем взыграла кровь графа Лароша…
— Это невозможно… какой риск для всех нас…
— Предок призвал демонов, а этот…?
Рай чувствовал, как под ногами качнулся каменный пол, как от язвительных голосов внутри заледенело, а потом всколыхнулось горячей яростной волной. Он влюбился! До сих пор он не задумывался над своей тягой к Рине, она стала необходима ему, как воздух, как сила, но облекать это в слова… Сейчас же ярость взметнулась душной волной, да, он любит, любит и не смирится с потерей, вы, вы все не понимаете насколько это восхитительно, вы не знаете, что мой предок, глупый тщеславный Ларош, погиб и погубил своих товарищей не от любви, нет, от жалкой жадности, от желания иметь больше, чем мог обладать, больше, чем смог осознать своим гениальным, но глупым мозгом. Влюбился? Ну чтож, господа, я согласен с вами, я влюбился, и я не отступлюсь! — граф высоко поднял голову.
— Доля храмовой кашасеры показалась легче, чем графини Форагосской? — и от его улыбки скисла физиономия жреца.
— Я не отслеживаю каждую пришедшую в храм кашасеру, — сделал шаг назад Светлейший, — но я уверен, что если бы любая из них сказала, что она находится под графской защитой… — жрец развел руками.
— К сожалению, — Рай не опускал взгляда, стараясь удерживать в поле зрения максимальное количество жрецов, Светлейший действительно мог и не знать о приведенной в храм новенькой. — К сожалению, — повторил он, обводя взглядом толпу Светлых, — она нема…
Лицо Светлейшего не изменилось, но за его спиной вздрогнул немолодой жрец, его лицо исказилось от злобы, и он спешно опустил голову.
— Ты, — голос графа загремел на весь храм, под прицелом горящих глаз графа остальные жрецы чуть раздались, попятились и виновный остался один в потеснившемся кругу светлых.
— Где! Моя! Кашасера! — четко выговаривая слова, произнес Рай. Светлейший так же повернулся в пол оборота, чтоб взглянуть на виновного и его брови удивленно выгнулись домиком. Отпираться было бесполезно, солгать Светлейшему жрец не мог.
— Я не знаю где она, — взвизгнул он, поднимая голову и глядя на Светлейшего глазами побитой собаки, — такой бешеной лисицы я еще не видел, — его взгляд не отрывался от Светлейшего, как бы прося снисхождения, — она в храм пришла сама, одна, — на этих словах от входа в храм, отражаясь эхом от гулких стен, послышалось злобное рычание и все головы обернулись туда, где в дверях, вздыбив шерсть стоял огромный шарг. Стоявшие у дверей люди инстинктивно качнулись внутрь. Жрец побледнел. — Она оставила зверя у входа, — пролепетал он и вновь повернулся к Светлейшему, — камень ослепил весь зал, — лица жрецов удивленно вытянулись, даже граф удивился, в храме Форагоса камень конечно засветился от прикосновения Рины, но чтоб настолько… — а потом, уже внизу, — уточнил он, — она ударила меня и сбежала…
— Сбежала? — ласково, но как-то ядовито повторил Светлейший.
— Сбежала, — плечи незадачливого жреца поникли.
— То есть сейчас, — продолжил Светлейший уточняя, — в коридорах храма бродит какая-то кашасера? — его голос все повышался, а голова провинившегося наоборот все больше вжималась в плечи. — Там где хранятся реликвии, библиотека, казна, в конце концов… — его голос уже грохотал под сводами, тогда как глаза оставались холодными, оценивающими. С каждым словом Светлейшего, жрец сжимался, съеживался, сникал, Рай же наоборот, со все большим интересом смотрел на эту сцену, и даже поймал себя на том, что губы едва не разъехались в издевательской улыбке. О, да! Это Рина, только она могла вместо смирения, ударить жреца, что затащил ее в подземелья храма, ударить и сбежать, только почему она не вернулась?..
— Я приношу свои извинения, граф, — Светлейший светски повернулся к Раю и благожелательно улыбнулся, — готов отдать в ваше пользование любую из кашасер храма.
