— Очень рад за господина Долотова, — проговорил я подчёркнуто спокойно. — Надеюсь, у него и дальше будут хорошо идти дела.
— О, в этом можно не сомневаться! — расплылся в очередной улыбке мой собеседник и бросил взгляд на кресла.
Явно намекая, что разговор предстоит не совсем короткий, и было бы недурно присесть.
Я, естественно, это проигнорировал. Во-первых, уже было ясно, что нетерпеливый мясозаводчик прислал своего человека, чтобы провести переговоры насчёт покупки самки охотничьих псов, а я ещё не принял решения, нужна ли мне эта сделка. Во-вторых, с минуты на минуты должна была приехать Лобанова. И я не собирался заставлять её ждать из-за ерунды. Особенно учитывая, что этот парень заявился без предварительной договорённости. Видимо, он или его хозяин считал, что одна только фамилия скотозабойщика должна открыть любые двери.
— Надеюсь, вы не мясо приехали мне предложить? — спросил я, чуть приподняв брови.
Колосков вдруг весело рассмеялся.
— А знаете, ваше благородие, ведь вы правы! — воскликнул он. — Именно, что мясо! Самое лучшее, первосортное!
Что ж, надо отдать парню должное — ему удалось меня удивить. Этого я не ожидал.
— Мясо?
— О, да! Продукты высочайшего качества.
— Хм… Господин Долотов решил, что я плохо питаюсь? Решил принять личное участие в моей диете?
— А вы шутник, ваше благородие, — усмехнулся Колосков. — Нет, речь идёт о деловом предложении. Господин Долотов хотел бы заключить с вами контракт на открытие фирменных мясных магазинов. Скажем, на двадцать штук. Для начала.
— Что-то многовато. У меня тут народу живёт всего ничего пока. Боюсь, им столько мяса не съесть.
— Ну, так это пока, — ничуть не смутился Колосков. — Участки у вас хорошие, особенно этот. Перспективный. Целый город на нём отстроить можно. Вы уже и начали. А когда железную дорогу тут проведут, так народ и повалит. Это уж к бабке не ходи.
Так, ясно: дошли уже слухи о том, кто получит концессию, до местных дельцов. Видимо, Долотов — только первая ласточка. Скоро и остальные повалят.
— Значит, ваш… наниматель хочет занять рынок?
— Ну, конечно. Тем более, конкурентов у него особо не предвидится. Вам это будет очень выгодно, господин Львов. Уверяю.
— Так у вас и конкретное предложение с собой? — спросил я, глянув на часы.
— Конечно, — обрадовался Колосков и немедленно извлёк из внутреннего кармана сложенные листки. — Вот, прошу, — протянул он их мне. — Ознакомьтесь. Там и контакты указаны. Звоните в любое время. Я всегда на связи.
— Прочитаю, — ответил я.
— Прекрасно! — мой собеседник снова улыбнулся. — Тогда не смею задерживать долее. Вижу, у вас дела. Честь имею, ваше благородие.
Быстро поклонившись, он направился к двери и, бросив по пути тоскливый взгляд на рояль, вышел.
Читать документ я сразу не стал. Положил в карман и сел в кресло.
Каким бы ни было предложение Долотова, оно точно выгодное. Такой зубр не станет рисковать профукать рынок сбыта своей продукции.
И едва ли он придумал всё это только ради того, чтобы заполучить самку охотничьей собаки. Скорее, это предполагается бонусом к основной сделке. Хитро, ничего не скажешь. Непросто отказать человеку в продаже пёсика, даже очень редкого, когда он заключает с тобой контракт на весьма и весьма крупную сумму. Да ещё и с перспективой дальнейших договоров. Потому что чем больше будет Львовка, тем больше понадобится жителям мясных лавок.
Дверь приоткрылась, и в гостиную заглянул Сяолун.
— Хозяин, приехала госпожа Лобанова. Я взял на себя смелость проводить её сюда.
Я поднялся с кресла.
— Конечно. Всё правильно. Что ж ты держишь мою гостью на пороге?
Дворецкий мгновенно исчез, а вместо него показалась Татьяна.
— Здравствуйте, Родион, — улыбнулась она, подходя. — Мне передали, что у вас для меня какие-то картины, и вы просите меня их оценить. О, это они? — добавила девушка, осматриваясь.
— Они самые, — ответил я. — И прошу, не щадите мои чувства. Если они ужасны, так и скажите. Я это переживу.
Взгляд мой гостьи скользил по картинам.
— Какая… разнообразная подборка, — изрекла она, наконец. — Это с развалин?
— Именно оттуда. Не знаю, имеет ли это всё хоть какую-то художественную ценность. Их отобрал Сяолун.
— Ну, получается, у него превосходный вкус, — проговорила девушка. — Можете ему передать. Особенно вот эта хороша, — она указала на абстракцию.
— Правда? — брякнул я.
— Ну, разумеется. Такая интересная композиция, а цветовая гамма — просто чудо! Видно, что художник вложил в своё творение не только талант, но и душу. Так и чувствуется эмоция. Разве вы не видите?
— Кхм… Да, захватывает.
— Вот и я о том же. Вы желаете их продать? Если да, то нужно постараться установить авторство. Если художники известные, то цена будет выше. Я, конечно, не эксперт, но…
— Сяолун вам не сказал? — прервал я девушку.
— О чём, Родион?
— Я не собираюсь их продавать. Это подарок.
— А, ясно. Ну, полагаю, если тот, кому он предназначен, разбирается в живописи, то ему должно…
— Подарок вам, Татьяна. Вернее — вашей галерее, если вы сочтёте, что эти полотна достойны в ней находиться. Я на этом, кстати, не настаиваю.
Лобанова воззрилась на меня недоверчиво.
— Вы серьёзно⁈ Готовы с ними расстаться?
— Отрываю от сердца, но ради искусства и просвещения ничего не жалко. Пусть лучше на их смотрят люди, чем один лишь только я.
Тем более, мне на них глядеть вообще не хочется — но этого я добавлять не стал, конечно.
— Это очень благородно с вашей стороны, Родион, — с чувством проговорила Татьяна. — Даже не знаю, что сказать.
И вдруг она встала на цыпочки и чмокнула меня в щёку.
— Простите, если что.
— Ну, что вы, — я скромно улыбнулся. Поступок Лобановой оказался для меня неожиданностью. Никак не думал, что такая ерунда способна вызвать в человеке подобные эмоции. Вот, что значит увлечение любимым делом. — Весьма польщён. Приказать упаковать картины?
— Было бы здорово.
— Хорошо, они будут готовы к отправке, когда вы соберётесь домой. Вы не торопитесь?
— Нет. Можно мне ещё немного на них полюбоваться прежде, чем их завернут в бумагу?
— Да сколько угодно.
— Точно не будете жалеть?
— Мысль, что они в ваших надёжных руках, меня утешит.
Татьяна улыбнулась. Затем взяла мою руку и слегка её сжала.
— Ещё раз спасибо!
— Надеюсь, могу рассчитывать, что вы останетесь на обед?
— Буду рада.
— Как ваш брат? Идёт на поправку?
— Да, благодарю. Теперь уже можно сказать с уверенностью, что с ним всё будет в порядке.
Лобанова пробыла у меня часов до четырёх. А затем нехотя попрощалась и поехала домой, увозя картины.
Когда её машина исчезла за ближайшими домами, на крыльцо вышел Сяолун. Физиономия у него была, как у обожравшегося сметаны кота.
— Я так понимаю, выбранные мной картины пришлись госпоже Лобановой по душе, — проговорил он самодовольно. — Что она сказала? Надеюсь, вы заверили её, что сами распознали в этих полотнах шедевры?
— Думаешь, я стал бы врать?
— Мне это кажется, скорее, невинной хитростью, хозяин. Маленькой уловкой, которую легко извинить в случае, если она применяется ради завоевания сердца прекрасной дамы. Вы считаете госпожу Лобанову прекрасной?
— Татьяна сказала, что картины отвратительны. Бесталанная мазня. Она увезла их исключительно из жалости, потому что я сказал, будто немедленно прикажу их сжечь.
— Этого не может быть, хозяин, — невозмутимо заявил синтетик.
— Откуда такая уверенность?
— Я видел, как девушка смотрела на вас во время обеда. На тех, кто дарит то, что вызывает отвращение, так не глядят. Картины явно очень понравились госпоже Лобановой. И вы ей тоже нравитесь. Хотя, кажется, этого и не видите. Или предпочитаете не замечать.
С этими словами Сяолун развернулся на каблуках и исчез за дверью.
Вот засранец! Ещё и последнее слово за собой оставил.
