Владимир сделал шаг вперёд, не спеша, но решительно, и тёплый, чуть тяжёлый запах его одежды стал ощущаться сильнее — в нём смешивались дым, влажная шерсть, слабый привкус кожи. Молча протянул руку, осторожно взял Киру за ладонь. Его пальцы были широкими, шершавыми, и казались слишком горячими после прохладной ткани платья. На мгновение он задержал её руку в своей, будто взвешивая, пытаясь понять что-то по еле заметному движению её пальцев.
— Ты хочешь, чтобы я молчал?
— Я хочу, чтобы ты выбирал, когда говорить.
— Это трудно.
— Да. Но если ты выдержишь, они сами начнут искать, как заговорить с тобой.
— А если я не выдержу?
— Тогда ты проиграешь им.
Владимир усмехнулся.
— Ты говоришь, как воевода.
— Я просто знаю, как устроены люди.
Он провёл рукой по её плечу, глядя в сторону зеркала из полированного серебра.
— Всё равно, — сказал он тихо. — Когда они скажут это… про мою мать…
— Они скажут, — перебила Кира. — Обязательно скажут.
Он не проронил ни слова — пауза затянулась, и в ней стало слышно даже, как по полу прокатился слабый скрип. Владимир стоял по-прежнему близко, не отводил взгляда, в пальцах ощущалась его решимость, почти грубая.
Кира медленно повернулась, будто преодолевая невидимую преграду. Взгляд её поднялся и встретился с его глазами — прямой, спокойный, лишённый прежней растерянности. Она не отвела взгляда, позволила себе задержаться в этой тишине, будто желая что-то прочесть на его лице.
Владимир внимательно смотрел, не мигая, его лицо оставалось сосредоточенным и суровым. Он чуть сильнее сжал её ладонь, в движении появилось требование, но голос всё так же молчал. Между ними по-прежнему витала не выговоренная тяжесть — что-то из того, что никто не рискнул бы озвучить даже в полутьме светлицы.
Кира не отступила, не отвела взгляда, позволила себе быть рядом в этот короткий, странно долгий миг, когда всё решалось без слов.
— Слушай. Когда они скажут, не отворачивайся. Просто скажи: «Да, я сын рабыни. И моя мать лучше, чем ваши, из благородных родов».
Он прищурился, но в уголках его глаз мелькнула тень улыбки.
— Думаешь, это сработает?
— Они замолчат. Потому что не ждут, что ты примешь их слова. Они питаются твоей злостью. Отними у них это.
Владимир кивнул медленно.
— И что потом?
— Потом налей себе мёда и смейся. Как будто тебя это развеселило.
— Я не умею смеяться на заказ.
— Тогда смейся, как умеешь.
Он хмыкнул.
— Ты уверена, что хочешь идти туда со мной?
— Конечно.
— А если начнут шептаться о тебе?
— Пусть шепчутся. Главное, чтобы не видели, что мне неприятно.
— Это не получится, ты всё показываешь глазами.
— Тогда я буду смотреть в твои глаза.
Владимир на секунду замер, потом отвёл взгляд.
— Упрямая.
— Живая.
Он усмехнулся, потянулся к её щеке, провёл пальцем.
— Ты всегда такая холодная перед пирами.
— Перед любым пиром я холодная. Слишком часто пиры превращаются в суд.
Владимир вздохнул.
— Ты всё знаешь заранее.
— Почти всё.
— А если сегодня будет не как обычно?
— Тогда будет интересно.
Он вдруг засмеялся — негромко, но искренне.
— Кира, ты пугаешь.
— Значит, я всё делаю правильно.
Владимир посмотрел на неё ещё раз, затем сказал:
— Хорошо. Надень это серое платье. Пусть думают, что у нас нет ни золота, ни гордости.
— Пусть. А завтра они заговорят, что у нас есть то, чего нет у них.
Он склонился к ней, коротко поцеловал в висок.
— Знаешь, что у нас есть?
— Что?
— Ты.
Кира ничего не ответила, только застегнула пояс и поправила рукава.
— Пора, — сказала она. — Они уже ждут.
— Пусть ждут.
— Нет, — мягко, почти шёпотом. — Сегодня пусть видят, что мы не боимся их.
Владимир коротко кивнул, будто тем самым завершая разговор, который так и не начался. Его плечи чуть расправились, но взгляд остался серьёзным, упрямо устремлённым вперёд.
Они вместе вышли из душной светлицы в холодный, полутёмный коридор. Воздух ударил в лицо свежестью и резким запахом дыма, смешанного с медовой сладостью — запах проникающий, неотвязный, будто сам дом дышал этим терпким ароматом. Где-то впереди, в глубине дома, слышался гул голосов, весёлый смех, звон кубков о дерево — жизнь кипела там, где ещё недавно царила тишина.
Он не обернулся, шагал чуть впереди, а Кира шла следом, чувствуя, как её босые ступни едва касаются холодных досок пола. Владимир вдруг остановился, выждал паузу и тихо, почти на выдохе, произнёс, не глядя на неё:
— Если кто-то скажет — «сын рабыни»…
— Говори: «Да, я сын рабыни. И горжусь этим».
Владимир коротко кивнул.
— Понял.
И добавил, почти себе под нос.
— А если они посмотрят на тебя…
— Пусть. Пусть видят, кто рядом с тобой.
Он задержался на миг у двери, затем расправил плечи.
— Ну, пошли. Посмотрим, кто сегодня кого съест.
Кира улыбнулась едва заметно.
— Главное — не дай им понять, что ты уже выиграл.
Они вместе вошли в зал, и густой, насыщенный запах мяса, тяжёлого дыма и расплавленного мёда словно обрушился им навстречу — остро, навязчиво, точно предвестие битвы в тот миг, когда воздух уже дрожит от напряжения, а первый удар ещё не пришёлся.
Гул был стоячим, вязким, будто пар клубился под самым потолком, мешаясь со смехом, криками, глухими перебранками. Повсюду ели, рвали руками куски, спорили, перебрасывались словами через столы; кто-то, обессилев, заснул, уронив голову в собственную миску, и теперь тихо похрапывал, не обращая ни малейшего внимания на шум вокруг.
Владимир стоял во главе стола, возвышаясь над остальными, как капитан среди бурного моря людей. Кубок в его руке сверкал, отражая неровный свет лучин, и в каждом движении угадывалась не только сила, но и некая нетерпеливая решимость. Лицо его налилось жарким румянцем, глаза блестели — то ли от вина, то ли от усталости, то ли от чего-то, что не было видно никому, кроме него самого.
— За Новгород! — крикнул он. — За наш торг, за наши суда, за мужчин, которые не боятся морозов, и за тех, кто им верит!
Гул поднялся, кубки загремели.
— За князя! — крикнули в ответ. — За его силу!
Кира сидела немного сбоку, ближе к стене. Свет от факелов падал на её лицо, тень под скулой делала взгляд ещё холоднее. Она не пила, только держала кубок, слегка покачивая его.
— А вот и за княгиню! — сказал кто-то громко, с растянутой усмешкой. — За нашу ведунью!
Несколько человек хохотнули. Владимир резко повернулся:
— Что ты сказал?
— Да что… — тот приподнялся, краснолицый, потный, усы в мёде. — Это шутка. У нас весело, не гневайся, княже.
— Шутка, говоришь… — голос Владимира стал ровным, но губы побелели. — Смотри, чтобы не поперхнулся.
— Да я… — боярин развёл руками, глядя то на Киру, то на князя. — Я же добром. Все знают — она варит свои травы, помогает. Или не так?
— Так, — спокойно ответила Кира.
Он ухмыльнулся, почувствовав, что она заговорила.
— Вот и славно. Только знаем мы, как бывало: одна помогла, а потом… и мужей своих в могилу проводила.
Смех пронёсся по залу, короткий, неровный — не весёлый, а какой-то надломленный, будто все сразу почувствовали, что пошутили не к месту. Несколько голосов оборвались на полуслове; кто-то закашлялся, другой шумно хлебнул из кружки, стараясь утопить в ней неловкость. Воздух стал густым, неподвижным, и даже дым от очага словно застыл под потолком, не решаясь рассеяться.
Владимир вдруг резко поднялся. Скамья скрипнула, кубок покатился по столу и ударился о край. Его лицо изменилось в одно мгновение — жар, который ещё минуту назад казался следом веселья, теперь стал чем‑то иным, опасным, внутренним. Глаза сузились, в них мелькнуло напряжение, и рука, всё ещё тёплая от вина, потянулась к ножу на поясе — не быстро, но решительно, как к последнему слову, которое должно было расставить всё по местам.
