— Именно так, — подтвердила Кира. — И следи за посадником, когда будешь говорить.
Он усмехнулся.
— Опять твои женские уловки, — сказал он.
— Они работают, — ответила Кира.
Владимир открыто рассмеялся.
— Хорошо, пусть будет по-твоему, — сказал он.
Кира встала, подошла к очагу и подбросила щепку. Пламя вспыхнуло, осветив стены горницы.
— Только помни, — сказала она тихо. — Женщины говорят много, но слушают лучше всех.
Владимир посмотрел на неё и, помедлив, ответил:
— Это я уже понял.
Кира обернулась через плечо, задержав на Владимире взгляд — короткий, внимательный, будто оценивающий. Затем едва заметно кивнула, сдержанно, точно между ними промелькнул какой‑то тайный, негласный договор, где слов не требовалось, а каждое движение значило больше, чем целый разговор.
За окном, в мутном вечернем сумраке, Волхов дышал сыростью — тянуло от воды глухо и пряно, воздух становился плотнее, будто промозглая влага проникала даже сквозь щели и щербинки в бревенчатой стене. Далеко на другом берегу, за чередой лодок, мерцали редкие огоньки.
В очаге угли вдруг треснули с резким, ломким звуком, прокатившимся по низким сводам горницы, — будто кто-то невидимый дал знак, и теперь решение, о котором молчали, стало весомым и окончательным.
В каморке стояла устойчивая, тяжёлая сырость — воздух казался мокрым, будто просачивался сквозь щели вместе с вечерней влагой, пропитывая всё вокруг до самых костей. От стен тянуло плесенью, этой древней, терпкой гнилью, а где-то ближе к очагу ощущался тонкий, едва уловимый запах тёплого воска, оставшийся после свечи, давно погасшей на дощатом столе.
Лучина к этому времени догорела, и на стене дрожало неуверенное пятно света — вытянутое, неровное, будто вспоминающее о себе, когда комната уже погружалась во мрак. В полутьме Кира сидела на низком, провалившемся тюфяке, поджав под себя босые ноги. Волосы распустились, спутались, упали на плечи тяжёлыми, влажными прядями — такой она позволяла быть себе редко, только в эти короткие минуты, когда ничто больше не требовало силы.
В углу, почти у самого пола, потрескивала в печи береста — в огонь летели тонкие полоски, на которых некогда чётко проступали синие чернила. Слова, короткие, сбивчивые заметки, исчезали в пламени, превращаясь в лёгкий пепел, взмывающий в темноту вместе с едким дымком.
Сверху, за низким потолком, вдруг раздался глухой, тяжёлый стук шагов — будто кто-то медленно ходил по доскам, осторожно ступая, стараясь не выдать присутствия. Затем в тишине поплыли приглушённые голоса; их едва можно было разобрать, в них слышалась сдержанность и какая‑то скрытая тревога, словно собеседники боялись нарушить зыбкое, уязвимое спокойствие этого позднего часа.
— Опять ты не спишь, — сказал Владимир из-за двери.
Кира вздрогнула, узнав его голос.
— Войди, — сказала она.
Дверь скрипнула, и в проёме появился Владимир — без пояса, в одной рубахе, с растрёпанными волосами. Он нахмурился, увидев огонь в очаге.
— Что ты жжёшь посреди ночи?
— Бересту, — ответила Кира.
— Какую бересту?
— Старую, с записями, — сказала она.
Он подошёл ближе и посмотрел в очаг.
— Пахнет так, будто ты сожгла целую казну, — сказал он.
— Возможно, — тихо ответила Кира.
Владимир сел рядом с ней, и половицы скрипнули под его весом.
— Ты опять писала?
— Немного, — ответила Кира.
— Про кого писала?
— Про всех, — сказала она.
— Кира, — сказал Владимир, потирая глаза и вздыхая. — Ты бы хоть спала. Сколько ты уже так не спишь?
— Я не могу спать, — ответила Кира.
— Из-за чего?
— Не знаю, — сказала она. — Просто не могу.
Владимир замолчал, затем потянулся и взял с пола обугленный кусок бересты.
— Зачем ты сжигаешь записи?
— Чтобы никто не смог их прочесть, — ответила Кира.
— Я мог бы их прочесть, — сказал Владимир.
— Именно поэтому я их сжигаю, — ответила она.
Он усмехнулся, устало, но без обиды.
— Думаешь, я не понимаю, что ты делаешь?
— И что же я делаю?
— Ты слушаешь, собираешь сведения, связываешь их воедино, — ответил Владимир. — К тебе женщины ходят чаще, чем к священнику.
— И это плохо?
— Это странно, — сказал он. — Раньше княгиня должна была прясть, а ты…
— Я тоже пряду, — прервала его Кира. — Сеть.
Владимир тихо засмеялся и покачал головой.
— И что тебе даёт эта сеть?
— Защиту, — ответила Кира.
— От кого?
— От всех, — сказала она. — Даже от тебя.
Владимир поднял взгляд и посмотрел на неё прямо.
— От меня тебе не нужно защищаться, — сказал он.
— Пока не нужно, — ответила Кира.
— Кира, — сказал он, нахмурившись. — Не говори так.
— Я не хочу спорить, — ответила она.
— Я и не спорю, — сказал Владимир мягче. — Просто мне не нравится, что ты так живёшь. Прячешься здесь, как мышь.
— Здесь мне спокойно, — сказала Кира.
— Здесь пахнет плесенью, — возразил он.
— Зато здесь тихо, — ответила она.
Владимир хмыкнул.
— Ты понимаешь, что половина города говорит о тебе? — спросил он.
— Пусть говорят, — ответила Кира.
— Они боятся тебя, — сказал он. — Говорят, что ты ведьма.
— Пусть боятся, — ответила Кира. — Тогда они меньше лгут.
Владимир задумчиво смотрел на огонь в очаге.
— И всё это ради чего? — спросил он. — Чтобы я лучше знал, кто кому должен?
— Ради того, чтобы ты остался жив, — ответила Кира.
— Смешно, — сказал он.
— Это не смешно, — возразила она. — Если завтра кто-то пойдёт против тебя, ты должен знать, откуда дует ветер.
— А если против меня пойдёшь ты?
Кира повернулась к нему.
— Я не пойду против тебя, — ответила она.
Владимир медленно наклонился ближе к ней.
— Знаешь, иногда я боюсь тебя больше, чем веча, — сказал он.
— И зря, — ответила Кира. — Я всего лишь женщина.
— Нет, — возразил он. — Женщина бы плакала.
— Я уже плакала, — сказала Кира. — Просто не вслух.
Владимир замолчал, глядя на пламя. Затем тихо добавил:
— Ты изменилась.
— И ты изменился, — ответила она.
— Я — да, — согласился он. — Но ты стала другой. Холодной.
— Холод защищает, — сказала Кира.
— От чего защищает?
— От того, что сжигает, — ответила она.
Владимир осторожно провёл рукой по её волосам, почти нерешительно.
— Я не хочу, чтобы ты сгорала, — сказал он.
— Тогда не трогай огонь, — ответила Кира.
Владимир тихо выдохнул.
— Значит, теперь всё так, — сказал он. — Я делаю вид, что правлю, а ты делаешь вид, что лечишь.
— А по сути?
— По сути, ты правишь, а я учусь, — ответил он.
Кира усмехнулась.
— Не льсти мне, — сказала она.
— Это не лесть, — возразил Владимир. — Это правда.
Голоса наверху стихли так внезапно, что в комнате будто стало холоднее — тишина опустилась вязкой, тревожной пеленой. В каморке остался лишь тихий, прерывистый треск огня в очаге; пламя медленно облизывало обугленную бересту, отбрасывая по стенам беспокойные тени.
Прошло несколько долгих минут, наполненных этим беззвучным ожиданием, когда даже дыхание казалось слишком громким. Кира сжала пальцы, почувствовав, как ногти врезаются в ладони, — каждый звук становился ощутимым, важным, будто весь мир сжался до этого очага и темного угла.
Тишину нарушил Владимир. Голос его прозвучал негромко, глухо, как издалека — будто он долго собирался с мыслями, перед тем как заговорить.
— Что ты сожгла, скажи хотя бы? — спросил он.
— Бересту с записями, — ответила Кира.
— Про кого были записи? — уточнил он.
— Про тебя, — сказала она.
Владимир повернулся к ней и нахмурился.
— Что именно ты записывала? — спросил он.
— Как ты говоришь на вече, — ответила Кира. — Как смотришь, когда злишься, что тебя раздражает.
